Китаец, что был слева, получил удар по голове — лезвие разрушило стальной шлем, но не пробило череп. Он упал на колени, закрываясь древком копья. Турок навалился сверху, нанося удары. Второй китаец, отступив на шаг, выхватил меч — и просто ударил по голове янычара. Клацнули зубы, турок отлетел к мачте, но другие сразу с двух сторон пронзили упорного копейщика ятаганами.
Но на место убитых приходили новые. К флагману Ван Хая приставали новые джонки и по сходням бежали свежие бойцы. С турецкого берега отчаливали шлюпки — Мехмед-паша, увидев, что его собственный флагман, его любимца «Константинийе» захватывают, пришёл в ярость.
— Где мои люди, собаки поганые?! — Паша размахивался саблей, держа в руке заряженный пистолет. — Почему они там жрут и трахаются с кенгуру, пока моего «Костика» отжимают какие-то грязные уроды?! Всех на воду! Живо! Лодки, плоты, доски — всё, что держится на плаву! Вплавь, мать вашу, если надо! Кто не доплывёт — тому и на том свете делать нечего! Чтобы через десять минут каждый янычар был на борту корабля! Я сказал — каждый! Кто останется на берегу — клянусь пророком, лично пристрелю! А потом воскрешу и ещё раз пристрелю!
Он пнул подвернувшуюся пустую бочку так, что она отлетела в костёр, обдав искрами замешкавшихся матросов.
— Чего встали, бараны окаянные?! Аллах вас всех создал для того, чтобы вы у меня на глазах тупили?! Бегом!
Он сам бросился к причалу, оттолкнул замешкавшегося матроса и запрыгнул в первую попавшуюся шлюпку. Следом за ним полезли телохранители, потом — янычары из лагеря. Кто-то спустил на воду пустые бочки, связал их досками — импровизированный плот. Кто-то просто скинул одежду и поплыл сам вплавь.
— Если они заберут «Костика», — прошипел паша, смотря на свой любимый корабль, — я самолично скормлю каждого пятого акулам. Гребите, собаки!
Впереди всех на другой лодке нёсся сам капитан флагмана. Он чётко понимал, что захват корабля он не переживёт и никто милосердно к акулам его не бросит. Умирать он будет долго и мучительно, в назидание всем другим капитанам.
Ван Хай пробивался к корме, крутя алебардой. Оружие было длинным, неудобным в тесноте, но капитан владел им виртуозно. Крюк на обухе подцеплял турецкие ятаганы, вырывал их из рук. Лезвие рубило направо и налево, оставляя за собой кровавую дорожку.
— Не останавливаться! — крикнул он своим. — Захватим пушки — повернём их на берег! Враг сам запросит пощады!
Рядом с ним рубились два телохранителя — братья Чэнь, такие же ветераны, как и сам Ван Хай. У одного в руке была парная сабля, у другого — короткое копьё. Они действовали слаженно, прикрывая спины друг другу, и за их счёт Ван Хай мог не оглядываться.
Турецкий офицер, тот самый усатый, преградил путь. В руке у него был тесак — широкая, тяжёлая полоса стали, которой можно было рубить кости, не заботясь о риске затупить клинок. Он размахнулся, целясь Ван Хаю в голову. Капитан подставил древко алебарды — удар пришёлся по металлической оковке, рукам стало больно, но оружие устояло. Турок тут же нанёс второй удар, снизу, в живот. Ван Хай отскочил, древко треснуло.
— Чёрт! — выругался капитан.
В этот момент брат Чэнь с копьём ткнул турка в бедро. Тот взвыл, повернулся, и Ван Хай, не теряя мгновения, рубанул алебардой по шее. Голова турка покатилась по палубе, заливая доски кровью.
Но это был частный успех. На корме китайцы наткнулись на отчаянное сопротивление. Турки, понимая, что отступать некуда, дрались как звери. Один янычар, прижатый к фальшборту, схватил китайского копейщика и перевалился с ним за борт — оба исчезли в маслянистой воде. Другой, с перебитой рукой, с гранатой бросился в толпу китайцев — его зарубили, но взрыв проредил нападавших и ранил одного из братьев Чэнь.
В суматохе, когда китайцы и турки перемешались в единый клубящийся ком, Ван Хай вдруг почувствовал резкий удар в левое плечо. Словно кто-то гигантской иглой проткнул мышцу. Ван Хай почувствовал боль, рука онемела, но он не обратил внимания — адреналин и боевой запал заглушили всё. Кровь потекла по руке, но доспех удержал пулю — она застряла в пластине и ткани, не проникнув глубоко. Ван Хай просто продолжил рубиться, не делая никаких перевязок. О ране он подумает после боя.
Ван Хай рубанул алебардой — и вдруг левая рука не довернула древко. Удар вышел корявым, скользнул по щиту турка вместо того, чтобы развалить ему ключицу.
Чэнь, прикрывавший капитана справа, почувствовал это мгновенное замешательство. Ван Хай никогда не мазал, значит то-то случилось.