Она тотчас отпустила его, и он снова приник к ее спине и звонко поцеловал в щеку. Потом протянул ей стихотворение.
— Я прошу прощения, — остроумно произнес он.
— Поцелуй меня в жопу.
Я не могу передать, с каким выражением это было сказано — я обернулся с такой амплитудой, что едва не упал сам, — но Макс присел на корточки и дважды чмокнул титанический зад — в обе ягодицы поочередно. Он задержался в согбенном положении, щедро лаская толстые, как секвойи, бедра. Вид его угловатого лица, прижатого к чудовищным мягким «щекам», вероятно, пребудет в моей памяти вовеки. Потом он сложил листок со стихотворением и сунул его в задний карман ее джинсов, едва не застряв там пальцами.
«Не обижайся. Я ворую только то, что мне нравится», — сказал он ей, и это немного смягчило Максину.
Он наполовину солгал: он воровал и то, что было ему ненавистно. Но теперь ему удалось снова усадить ее за стол, и вскоре появился торт, испеченный Элейн и принесенный в старой шляпной коробке. Это было ангельское кулинарное творение, украшенное апельсиновым мороженым и буквами М и М — Макс и Максина. Его подарок, намекнул Макс с похотливой улыбкой, ждет Максину в его квартире. У нас еще осталось немного вина, включая одну бутылку, о которой мы совсем забыли, и поэтому мы выпили еще. Теперь звучали вполне приличные тосты с пожеланиями на следующий год.
Потом Макс, наконец, заметил Мэриэн, сидевшую где-то в глубине зала. Должно быть, до этого она надолго отлучилась в комнату отдыха. Он остекленело уставился на нее, а потом приветственно поднял бокал. Она ничего не сказала; она просто смотрела на него всевидящим и всезнающим взглядом. Посмотри, от чего ты отказался, красноречиво говорили ее глаза. Посмотри на себя, чем ты стал. Посмотри, что с тобой происходит.
Никто не произнес ни слова. Казалось, притих весь ресторан. Макс резко повернулся к Максине, словно только теперь приняв окончательное решение. Он снова поднял свой полупустой бокал.
— За богиню плоти, — провозгласил он, похлопывая ее по ее пухлости, — чьи глубины до сих пор не изведаны ни одним мужчиной.
Максина покраснела от такой похвалы, а Макс принялся возносить новые пространные хвалы ее физическим чарам и достоинствам. Тост был увенчан тем, что Макс предложил им заняться любовью здесь, на столе, и Элейн, не выдержав, назвала Макса тупым ублюдком. Это была ошибка, ибо она спровоцировала его на то, что он начал рассказывать любопытные факты из жизни ее бывшего любовника Натаниэля, чем весьма удивил всех нас, в особенности знанием финансовых аспектов той связи.
— По крайней мере, я получил Максину бесплатно! — кричал он на весь зал. Выпускники несколько оживились. Мэриэн молча наблюдала происходящее.
Кто-то должен был заткнуть Максу рот, но кто? Сьюзен позже рассказывала мне, что то и дело пинала меня под столом по ноге, но я либо не почувствовал этого, либо подумал, что кто-то толкнул меня случайно. Как бы то ни было, но Макс знал обо всех все и был намерен злобно все это выплеснуть. Он сорвался с цепи. Он вещал о связи между вдохновением и эякуляцией, постоянно щупая при этом толстую руку Максины, словно перезрелую дыню. Было трудно сказать, на кого он больше злится — на нее или на себя, но оскорблял он мастерски. Он был пьян, они оба это понимали, и это вызывало у него растерянность. Но ее покорные телячьи глаза, видимо, распалили его окончательно, и он снова принялся рассуждать о поэзии. Особое внимание он уделил тому, что назвал школой стихосложения Максины Конклин.
— Я всегда понимаю, что я вижу, — объявил он. — Эти стихи находятся где-то на полпути между посредственностью и ничтожеством.
Максина оцепенела на скамье — это совершенно особое состояние у таких толстых людей.
— Это твое настоящее мнение? — медленно выговаривая слова, спросила она.
Макс, взлетевший в выси за пределами всякой иронии и притворства, ответил просто и незатейливо:
— Да.
Максина встала из-за стола и взяла его за травмированную руку.
— Мы идем домой, — спокойно произнесла она.
— Боже, конечно, домой! Пойдем ко мне домой и займемся сексом, гигантским, исполинским сексом!
— Там ты будешь в полной моей власти.
С этим они ушли. Максина толкала Макса перед собой к жирной раздвижной двери, а он шатался и кричал:
— Поберегитесь! Дорогу!
Это было около полугода назад, но я до сих пор помню плотоядный взгляд Макса и выпяченную нижнюю губу Максины, одна его рука в ее ладони, а другой он пытается обхватить огромность ее пояса. Я до сих пор слышу хруст гравия, когда Макс и Максина отъезжали в ночь.