Я спросил загорелую до черноты блондинку в расписанной греческими буквами футболке. Она вопросительно прижала к груди руку с ярко-красными ногтями:
— я?
Я сочувственно кивнул. Она скривила свое красивое личико.
— Ну, не знаю… поэзия?
— Возможно, — пробормотал я и написал на доске печатными буквами слово ЛИТЕРАТУРА. Следующим стал клон Эдда, служащего с бензоколонки, который допускал, что в понятие литературы можно включить пьесы.
— А как насчет фильмов? — поинтересовался я.
— Не-а.
— Некоторые можно, — запротестовала девушка в первом ряду. На ней были такие тяжелые очки, что казалось, они вот-вот сломают ей нос.
Наконец с заднего ряда раздалось неизбежное:
— Это скучища, которую нацарапали какие-то мертвецы, а мы теперь должны читать.
Реплика разрядила обстановку — скованности как не бывало. Предложения посыпались как из рога изобилия. Может быть, сказки, но не надписи на обратной стороне коробок с хлопьями. А если бы Шекспир написал сонет о картофельных чипсах? Мы обсуждали предмет добрых десять минут и решили, что литература имеет отношение ко множеству разных областей. Потом, когда они уж слишком расшалились, я дал им текст для чтения. Накануне я сделал сорок копий рассказа Кейт Шопен «История о часе»; у этого рассказа есть два несомненных литературных достоинства: в нем всего две с половиной страницы и он входит в обязательную программу. Так как большинство еще не купили учебник, я пустил копии по рядам.
Я видел множество шевелящихся губ. Миссисипи не завидный образец всеобщей грамотности, и, хотя все студенты, с которыми я до сих пор сталкивался, умели читать, литература была для них очень трудным предметом. Потом мы поговорили о рассказе, неожиданный конец которого делал его интересным, а феминистский налет оказался ниспровергающим основы для большинства аудитории. Так как в первый день я еще не мог связывать имена с лицами, то спрашивал студентов, просто указывая на них рукой. Под конец занятия я потревожил широкоплечего здоровенного парня, которого наверняка не вызывали к доске уже много лет. Зато я запомнил его имя: Том Феллон. Том выглядел отчасти испуганным, отчасти польщенным, и я решил не оставлять попыток.
Один вывод, к которому я пришел на Юге, заключается в том, что если анатомия и не определяет здесь судьбу человека на сто процентов, то все же играет очень важную роль. Я — и это очень печально — имею в виду, что если девушка привлекательна и умна, то высоко она не поднимется, а если я вижу очкастого коротышку, почесывающего свое дурно скроенное тело, то понимаю, что вижу кандидата в отличники.
Но больше всего мне жаль обыкновенных девушек: из небогатых семей, с жидкими, неухоженными волосами, впалыми щеками или толстушек, зады которых не умещаются на стульях. Если учесть, что жизнь в штате Миссисипи представляет собой сочетание соревнований по красоте и политической борьбы, то внешность здесь может значить для человека очень много. Я приметил в пятом ряду одну особенно полную девушку; полные розовые и упругие руки вызывающе торчали из коротких рукавов футболки. Она выглядела как одинокий остров, как вещь в себе и для себя, и, когда занятие окончилось, она надела пояс на свои тяжелые чресла, собрала книги и, не говоря никому ни слова, пошла к выходу. Казалось, ее плоть движется сама по себе, подчиняясь только своей собственной воле. Я стоял у двери, как радушный хозяин, провожая гостей. Когда девушка вышла на лестничную площадку, я увидел вынырнувшего откуда-то Макса, который не отрывал от толстушки взгляд. Я помахал ему:
— Ну? Как дела?
Сначала Макс меня не слышал. Он остановился, достал блокнот и принялся что-то записывать, поглядывая на девушку, которая плыла мимо него, как баржа. Я подождал, пока он перестанет писать, и повторил вопрос.
— Что? А, вы имеете в виду занятие. — Он пожал плечами. — Думаю, нормально. То есть они не швыряли в меня жеваными шариками и не клевали носом.
— Эффект новизны. Дайте им время.
— Я даю им нечто большее, чем просто время. Я даю им историю — с 1648 по 1945 год, если быть точным. — Он провел пальцами по переносице, словно поддерживая нос. За время разговора он повторил этот жест три или четыре раза. — Я должен их заинтересовать. Как бы то ни было, но я могу это делать.