Звук пришёл снизу. Не грохот, не взрыв. Стон. Чудовищный, утробный стон тысяч тонн бетона, который раскалывался, разламывался, раздвигался давлением, превышающим всё, для чего его создавали. Стон перешёл в рёв. Стены диспетчерской задрожали, и штукатурка посыпалась с потолка, свет замигал, и кто-то в коридоре закричал, и крик утонул в этом невообразимом, ни с чем не сравнимом звуке.
Маслов поднялся, цепляясь за стол. Посмотрел на монитор. Камера внешнего наблюдения, установленная на правом берегу, показывала плотину в инфракрасном режиме. В левой трети дуги, там, где начинался устой, зияла чернота. Огромный, неправильной формы пролом, и через него, в этой зернистой ночной картинке, валила вода. Не текла. Не лилась. Валила, как лавина, белая пена в чёрном проёме, и Маслов не мог оценить масштаб, потому что камера стояла слишком далеко, но он знал размеры каждого элемента плотины наизусть, и по ним он понял, что пролом в ширину занимает около пятидесяти метров.
— Господи, — прошептала Нина Васильевна.
Сергей смотрел, как вода рвётся через тело плотины, и от масштаба этого зрелища у него отнялись ноги.
Он привалился к стене и стоял так несколько секунд, не в силах оторвать взгляд от монитора. Картинка дрожала, камера тряслась на своём креплении, и зерно инфракрасного изображения плыло, размывалось, но главное было видно отчётливо. Плотина разрушалась. Не просто трещина, не просто пролом. Целый сегмент стены, от основания до гребня, отделялся от тела дуги и проседал, медленно, неотвратимо, как кусок глиняного берега, подмытого рекой. Бетон, казавшийся вечным, оказался всего лишь камнем, а камень, оказалось, умеет падать.
Нина Васильевна стояла рядом, вцепившись в спинку кресла. Её очки сползли на кончик носа. Губы беззвучно двигались, и Маслов понял, что она молится.
Тридцать пять кубических километров. Тридцать пять миллиардов кубических метров воды, запертых бетонной дугой высотой в двести пятьдесят метров, давили на пролом, расширяя его, выгрызая из краёв куски бетона, арматуру, скальную породу. На камере было видно, как правый край пролома осыпается, обрушивается вниз огромными глыбами, и через секунду пролом становится шире ещё на двадцать, тридцать, сорок метров.
Пол снова содрогнулся. Лампы погасли. В полной темноте, пронизанной лишь красным мерцанием аварийных светильников, Маслов услышал, как за стеной, в машинном зале, что-то сорвалось с креплений и упало с ужасающим грохотом.
— Уходим! — схватил он Нину Васильевну за руку. — Все уходим! Наверх, на правый берег!
Они бежали по коридору, спотыкаясь о куски штукатурки, перепрыгивая лужи, которые натекали непонятно откуда. Стены тряслись. Сирена продолжала выть, но её звук тонул в том непрекращающемся рёве, который шёл отовсюду, снизу, сверху, из стен. Навстречу выскочили двое рабочих в спецовках. Один с разбитым лбом, и кровь текла по его лицу, но он не замечал, и они все вместе побежали к аварийному выходу, ведущему на правый берег, и сзади, в утробе станции, гремело, стонало, выло, и пол ходил ходуном.
Маслов вспомнил о Журавлёве. Обходчик бежал позади, он видел его в коридоре, худую фигуру в каске, мелькающую в красном свете аварийных ламп. Живой. Бежит. Хорошо.
Они вырвались наружу через стальную дверь, распахнувшуюся от удара Масловского плеча, и ветер налетел на них, ледяной, колючий, полный снежной крупы. Темнота. Ночь. Минус двадцать, может, ниже, и холод мгновенно обжёг лёгкие, щёки, пальцы. Маслов побежал по дороге, ведущей вверх по правому берегу, и на бегу обернулся.
Он увидел плотину. Точнее, то, что от неё осталось. В ночной мгле, при свете аварийных прожекторов, которые ещё работали на правобережном устое, левая треть дуги отсутствовала. На её месте зияла пропасть, и из этой пропасти, с высоты двухсот метров, вниз обрушивалась вода. Стена воды. Масса воды. Количество воды, которое не вмещалось в сознание, потому что человеческий мозг не приспособлен воспринимать такие объёмы. Водохранилище, громадное внутреннее море, продавливало себя через пролом, и рёв этого потока перекрывал вой ветра, вой сирены, все звуки мира.
Маслов смотрел, как водяная стена обрушивается на площадку у подножия плотины, на административный корпус, на подстанцию, на дорогу, и всё это исчезает, поглощается, перестаёт существовать в считанные секунды. Пена взметнулась на немыслимую высоту. Брызги долетели до него, на расстоянии ста метров, на высоте пятидесяти метров над подножием, и ударили по лицу ледяным крошевом.