И тогда он подумал о Белокаменном. О четырёх тысячах человек, которые спят в своих квартирах, в посёлке в двух километрах ниже по течению. Он подумал о том, что позвонил в МЧС три минуты назад. О том, что три минуты, это ничто. Это даже не сирена. Это даже не пробуждение.
— Белокаменный, — произнёс он вслух.
Никто его не услышал. Ветер унёс слово и растворил в рёве воды.
Он вспомнил разговор на гребне, дневной, когда их всех согнали к прибытию высокого начальства. Голос Балашова, уверенный, снисходительный. «Плотина рассчитана на нагрузки, которые природа не в состоянии создать». Голос Козлова, безразличный, усталый. «А если произойдёт что-то?» И свой собственный голос, который молчал, потому что ему не полагалось говорить, потому что он был диспетчером, человеком за пультом, маленькой шестерёнкой в огромном механизме, и шестерёнки не спорят с директорами и губернаторами.
Теперь механизм сломался. И шестерёнка стояла на краю обрыва, на промёрзшей площадке, в мокрой рубашке, без куртки, и смотрела, как тридцать пять миллиардов кубометров воды вырываются на свободу.
***
Волна родилась у подножия плотины и понеслась по ущелью Студёной со скоростью курьерского поезда. Водохранилище, копившее силу десятилетиями, выдавливало себя через пролом, который продолжал расширяться, и объём потока рос с каждой секундой. В узком горном ущелье вода не могла разлиться вширь, и потому она росла вверх. Тридцать метров. Стена мутной, грохочущей, ревущей массы, несущей в себе куски бетона, обломки конструкций, камни, вырванные со дна деревья, всё это катилось по ущелью, сжатому скальными стенами, и от скорости на поверхности потока вздымался гребень из пены и ледяного крошева.
Посёлок Белокаменный проснулся от рёва. Не от сирены, которую так и не успели включить. От рёва воды, которая надвигалась с севера, из ущелья. Шум нарастал с такой скоростью, что люди, вскочившие в своих кроватях, не успевали понять, что происходит. Свет в окнах зажигался, кто-то кричал, кто-то выскочил на балкон в нательном белье и увидел в темноте, освещённой единственным фонарём у подъезда, как дорога внизу вспучивается, как асфальт трескается, и снизу, из-под земли, бьёт вода, и это не вода снизу, это вода оттуда, из ущелья, которая уже добралась, уже здесь.
Волна накрыла Белокаменный в четыре тридцать девять. Она вошла в посёлок с севера, по ущелью, и первым на её пути встал гараж кооператива «Восход», длинное кирпичное строение на шестьдесят боксов. Волна смяла его, как комкают газету, и понесла дальше, неся на себе обломки кирпича, искорёженные ворота, чей-то синий «Москвич», который поднялся на гребне и плыл, переворачиваясь, сверкая мокрым днищем.
Пятиэтажка на Молодёжной улице приняла удар следующей. Стена воды, высотой почти с само здание, ударила в торец дома, и окна первых двух этажей взорвались внутрь одновременно, как будто кто-то провёл невидимой рукой по фасаду, вдавив все стёкла разом. Тёмная бурлящая вода ворвалась в квартиры, в подъезды, в подвал, и дом вздрогнул, и что-то внутри него сломалось, панель перекрытия сдвинулась, и стена первого этажа, не выдержав бокового давления, пошла трещинами, и дом начал крениться, медленно, градус за градусом.
В квартире номер двенадцать, на третьем этаже, Мария Сергеевна Воронцова, учительница начальных классов, проснулась от грохота. Она лежала в темноте, и первая мысль была, что это землетрясение, потому что пол ходил ходуном и со стены упала полка с книгами. Она вскочила и босиком побежала к детской, где спали двое её детей, Даша, восемь лет, и Павлик, четыре года. Дверь детской заклинило, перекосило в раме, и Мария Сергеевна дёргала ручку, дёргала, и кричала их имена, и за дверью Даша кричала в ответ, «Мама! Мама!», и Павлик плакал, захлёбываясь.
Мария Сергеевна ударила плечом. Дверь не поддалась. Она ударила снова, и снова, и боль обожгла плечо, и дверь скрипнула, приоткрылась на ладонь, и в эту щель хлынула вода. Вода из детской, чёрная, холодная, по колено. Мария Сергеевна протиснулась в комнату и увидела, что окно разбито, и вода поступает снаружи, с улицы, поднимаясь уже до подоконника, и Даша стоит на кровати, прижимая к себе брата, и вода лижет матрас, и девочка смотрит на мать огромными, белыми от ужаса глазами.
Мария Сергеевна схватила обоих и потащила из комнаты, из квартиры, вверх по лестнице, на четвёртый этаж, на пятый.