Но не все вагоны удержались. Хвостовой вагон, номер шестнадцать, стоял на повороте, где насыпь понижалась. Вода здесь поднялась выше, до середины окон, и поток, ударяя в борт под углом, давил, давил, давил, и в какой-то момент вагон дрогнул, накренился и медленно, нехотя, сполз с рельсов. Сцепка с пятнадцатым вагоном лопнула с металлическим визгом. Шестнадцатый лёг на бок и поплыл.
Внутри находились двадцать восемь пассажиров. Плацкартный вагон, боковые и основные полки, перегородки, столики, бельё. Когда вагон опрокинулся, всё смешалось, люди, матрасы, чемоданы, вода. Тёмная, ледяная вода хлынула через разбитые окна, и те, кто спали на нижних полках, оказались под водой мгновенно, и некоторые из них так и не проснулись.
Проводница вагона, Зинаида Михайловна, пятидесяти одного года, крупная, сильная женщина с громким голосом и железными нервами, за секунду до опрокидывания стояла в купе проводника и разливала чай. Чайник вылетел из её рук и ударился о стену. Зинаида Михайловна упала на потолок, который стал полом, и мир перевернулся, и в перевёрнутом мире не было ни верха, ни низа, только темнота, холод и вода.
Она нащупала дверь. Нащупала ручку. Дёрнула. Дверь заклинило. Вода поднималась. Проводница упёрлась ногой в стену и рванула ручку двумя руками, с рычанием, с хрипом, и дверь поддалась, и она выбралась в коридор, который тоже перевернулся, и в этом коридоре было по пояс воды, и в воде барахтались люди, и кто-то звал на помощь, а кто-то уже не звал.
Женщину потоком вымыла из коридора через окно и затянуло под вагон. Она умерла мгновенно, раздавленная тоннами железа.
Олеся, двадцати шести лет, студентка-заочница, ехала к родителям на выходные. Она спала на верхней боковой полке и проснулась от удара, когда вагон накренился. Её бросило на перегородку, потом на потолок, который стал стеной, и она оказалась в воздушном кармане, между перевёрнутым полом и поверхностью воды, заполнившей вагон наполовину. Темнота. Холод. Вода по грудь. Олеся кричала, и её крик отражался от металлических стен, и где-то рядом, в темноте, кричал ещё кто-то, мужчина, и его крик перешёл в бульканье, и затих.
Девушка нащупала в темноте трубу поручня и вцепилась в неё. Вода поднималась медленно, по сантиметру, по два. Холод проникал в тело, сначала ступни онемели, потом голени, колени. Она стучала зубами и звала на помощь, и никто не приходил.
***
Железнодорожный мост не выдержал давления в пять двадцать семь. Центральная опора, подмытая потоком, рухнула, и два пролёта обрушились в воду. Полевой видел это из кабины локомотива, видел, как стальные фермы, освещённые его прожекторами, складываются, как проволочные, и исчезают в бурлящей черноте.
— Господи, — прошептал Игорь. — Господи Боже.
Полевой молчал. Он смотрел на разрушенный мост, на воду, которая заливала долину от горизонта до горизонта, и думал о том, что за мостом, за этим разрушенным мостом, лежат пригороды Крутоярска. Заречный район. Пойменная улица. Набережная. Нижний город. Сотни тысяч людей, которые ещё спят, которые не знают, что по долине Студёной, по их реке, катится стена воды высотой в десятиэтажный дом.
Игорь рядом всхлипывал от страха. Слёзы текли по его лицу, и он не вытирал их, и смотрел в одну точку, на то место, где минуту назад стоял мост, и где теперь была только вода, быстрая, тяжёлая, несущая на себе обломки ферм и кусок рельсового пути, скрученный, как проволока.
— Григорий Антонович, — выдавил он, — что нам делать?
Полевой не ответил. Он вновь взял рацию.
— Диспетчер. Диспетчер, приём. Это четыреста двенадцатый. Мы стоим на перегоне, подтоплены, потерян хвостовой вагон. Мост разрушен. Прошу помощь. Прошу вертолёты. У нас люди в воде.
Рация молчала. Он повторил. И ещё раз. На четвёртый раз в эфире зашелестело, и женский голос, тонкий, испуганный, ответил:
— Четыреста двенадцатый, принято. Мы… мы тоже… у нас тут тоже… Связь не работает, полстанции обесточено. Мы передаём информацию, ждите.
«Ждите».
Полевой положил рацию. Посмотрел на часы. Пять тридцать две. До рассвета ещё далеко. Холод. Темнота. Вода. И восемьсот человек в шестнадцати вагонах, стоящих посреди этого ледяного моря.
Нет, поправил он себя. В пятнадцати. Шестнадцатый вагон плыл где-то в темноте, перевёрнутый, и внутри него были люди, двадцать восемь человек, и Полевой не мог ничего сделать, ничего, ровным счётом ничего, и от этого бессилия что-то внутри него, что-то, что держалось все эти годы, все двадцать восемь лет за контроллером, вдруг сломалось, тихо, без звука, как ломается стрелка компаса, после чего прибор продолжает работать, но уже ничего не показывает.