— Ты лично видел разрушение?
— Нет, но…
— Вот. Запроси подтверждение. Действуй по регламенту.
Кравченко набрал номер Балашова. Гудки. Нет ответа. Набрал номер приёмной ГЭС. Нет ответа. Набрал номер дежурного Ростехнадзора. Автоответчик. Набрал номер пожарной части в Белокаменном. Гудки. Длинные, пустые. Никто не брал трубку, потому что пожарная часть в Белокаменном уже была под водой.
Кравченко положил трубку, вытер ладонь о штанину и посмотрел на настенные часы. Четыре сорок пять. Он сидел один в пустом зале, среди молчащих мониторов и мигающих индикаторов, и не знал, что делать. Регламент говорил, «запроси подтверждение». Здравый смысл говорил, «включай сирену, пока не поздно». Карьера говорила, «если ты ошибёшься, тебя уволят, и ещё засудят за панику». Совесть молчала, потому что совесть молчит, когда нужно принимать решения, которые превышают полномочия лейтенанта с зарплатой в тридцать две тысячи рублей.
Через двадцать минут, когда вода дошла до окраин Крутоярска, сирену включил его сменщик, который приехал на утреннюю смену и, войдя в здание, увидел через окно, как Заречный район превращается в озеро. Он нажал кнопку не задумываясь, просто нажал, рефлекторно, как нажимают на тормоз, увидев стену. Но было уже поздно.
Ветер выл над Крутоярском. Снежная крупа секла лица редких прохожих. На хлебозаводе в Заречном Тамара докурила, бросила окурок в урну и вернулась в цех.
Тесто поднималось в формах. Печи грели. Тамара надела колпак, подошла к конвейеру и начала выкладывать заготовки на противень. Руки работали привычно, быстро. Рядом стояла Люда, молодая, весёлая, с наушником в ухе, и что-то напевала.
— Тамар, а правда, что Петрович из второй смены развёлся? — спросила коллега, не прекращая работу.
— Правда.
— Надо же. А такой тихий был.
— Тихие и разводятся. Шумные ругаются и мирятся.
Люда хмыкнула. Тамара взяла следующую заготовку. За окном, в темноте, посвистывал ветер. Фонарь на столбе качался, и тень от него ходила по стене цеха, туда-сюда, мерно, как маятник.
В пять сорок семь Люда вынула наушник и прислушалась.
— Тамар, ты слышишь?
— Что?
— Гудит что-то.
Женщина прислушалась. Действительно, сквозь привычный шум конвейера и гул печей пробивался новый звук, низкий, тяжёлый, нарастающий. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Фонарь качался сильнее. По асфальту перед заводом текла вода. Тонким слоем, сантиметра три, но она текла, откуда-то справа, со стороны реки, и Тамара видела, как вода огибает бордюр, заливает газон, добирается до стены здания.
— Что за чёрт, — произнесла женщина.
Она открыла окно, и в цех ворвался холодный воздух и звук. Гул. Не просто гул, а рёв, далёкий ещё, но приближающийся, и в этом рёве было что-то первобытное, что-то такое, от чего волосы на загривке поднимались дыбом.
— Люда, выключай линию, — приказала Тамара. — Выключай и уходим.
— Куда?
— На крышу. Сейчас же. Бери девчонок и на крышу.
Люда смотрела на неё непонимающими глазами. Тамара схватила её за плечо, развернула к двери и толкнула.
— Беги!
Та побежала. Женщина бросила последний взгляд в окно. Вода на улице поднялась за эти полминуты с трёх сантиметров до двадцати. Она заливала ступени крыльца. И где-то вдалеке, за крышами домов, за деревьями, за поворотом улицы, в предрассветных сумерках, виднелось нечто тёмное, нечто движущееся, нечто огромное, и Тамара не сразу поняла, что это, а когда поняла, у неё подкосились ноги.
Стена воды, грязная, бурая, высотой с четырёхэтажный дом, катилась по улице, заполняя её от стены до стены, слизывая фонарные столбы, киоски, припаркованные машины, деревья. Она двигалась не быстро, а с убийственной неторопливостью, как движется каток по асфальту, и именно эта неторопливость, эта чудовищная, неумолимая поступь делала зрелище невыносимым.
Тамара отвернулась от окна и побежала к лестнице. На ходу она думала о сыне Костике, которому четырнадцать, который спит сейчас в их квартире на Пойменной улице, на шестом этаже, и у него будильник на семь, и он, наверное, сейчас лежит, закутавшись в одеяло, и ему снится что-нибудь хорошее, и он не знает, что по Пойменной улице идёт вода.
«Почему я его не поцеловала перед уходом. Почему?»
Шестой этаж. Шестой должен быть достаточно высоко. Должен быть.