Старый бревенчатый сруб, простоявший шестьдесят лет, вдруг застонал. Стена, что смотрела на реку, прогнулась внутрь, и между брёвнами разошлись глубокие щели. Оттуда сразу ударила вода тугими ледяными струями. Комната стала наполняться стремительно, и Анатолий уже стоял по пояс в этой чёрной ледяной жиже, держа жену за руку. А Вера плакала. Беззвучно. Только плечи мелко тряслись.
— Толя, — проговорила жена дрожащим голосом. — Толя, я ведь ноги не чувствую уже.
— Держись, мать. Держись за стол.
— Я держусь. Но вода холодная такая. Откуда она, Толя? Это что, труба лопнула?
— Не знаю. Может, труба. А может, река.
— Река? Так до реки полкилометра.
— Не знаю, говорю!
Анатолий стоял по грудь в воде и чувствовал, как тело коченеет. Холод вошёл в него снизу, от ступней, поднялся по ногам, охватил бёдра, живот, и теперь подбирался к сердцу. Он знал это ощущение. В сорок седьмом году, когда ему было два года, мать рассказывала, как несла его через замёрзшую реку, и провалилась в полынью по пояс, и вытащила себя за ветку ивы, и шла потом до деревни три километра с ним на руках, мокрая, в мороз. Ноги у неё потом почернели, и два пальца на левой ступне отняли в районной больнице. Мать дожила до девяноста двух. Значит, можно выдержать.
Он обхватил край стола и держался. Вера наверху тоже держалась, скрючившись, поджав ноги, обхватив себя руками. Её ночная рубашка промокла, тело тряслось мелкой непрерывной дрожью.
— Толя, — вдруг заговорила супруга совершенно о другом. — Ты помнишь, как мы в шестьдесят восьмом переезжали сюда? Из Тамбова. Ты сказал, что здесь хорошо. Река, горы, воздух. И дом дали хороший, сруб, говорил, ещё сто лет простоит.
— Помню, — ответил мужчина.
— Простоял шестьдесят. Тоже неплохо.
Она слабо улыбнулась. Или попыталась. В темноте он не видел, но по голосу показалось, что улыбнулась.
Вода поднялась до столешницы. А потом дом поехал и его снесло. Крыша обрушилась внутрь, похоронив супругов.
***
Четырьмя кварталами выше, на улице Строителей, вода добралась до панельных девятиэтажек. Микрорайон, построенный в семидесятых, три одинаковых дома буквой «П», двор между ними, детская площадка с железной горкой и грибком из бетона, засыпанным снегом. Вода заполнила двор за считанные минуты. Сначала покрыла асфальт, потом проглотила скамейки, потом песочницу, потом и сам грибок. Горка торчала из воды, как нелепый маяк.
В первом подъезде дома номер семь вода вошла через входную дверь. Подъездная дверь, металлическая, с домофоном. Давление потока вдавило её внутрь, сорвав с петель. Вода хлынула в подъезд, в почтовые ящики, в лифтовую шахту, затапливая подвал, электрощитовую, и дом погрузился в темноту. Свет погас разом, во всех квартирах, на всех этажах, и люди проснулись в непроглядной черноте. Тишину разрезали крики.
Квартира на первом этаже. Семья Тарасовых, Антон, тридцати четырёх лет, жена Марина, дочь Полина, шести лет, сын Данила и кот Барсик, полосатый, трёхцветный. Антон проснулся от кошачьего вопля. Барсик, обычно невозмутимый, орал утробным, диким голосом, и Антон в темноте услышал плеск. Прямо в комнате. Он скатился с кровати и провалился по колено в ледяную воду. Холод ударил в тело, как электрический разряд. Сразу перехватило дыхание. Антон захлебнулся вдохом, закашлялся, вскочил на ноги.
— Что за…
Мужчина пытался понять всё произошедшее. Откуда здесь вода, в его квартире? Может соседи заливают?
— Марина! Полинка! Подъём!
Марина вскинулась на кровати, ещё сухой, так как матрас пока держался над водой.
— Антон, что… — Вставай на кровать! Не спускай ноги! Я за Полинкой и Данькой!
— Что…
— Делай, как я тебе говорю!
Он бросился к детской. Коридор, три шага, вода по бёдра и поднимается. Нащупал дверь. Открыл. Дочка спала на верхнем этаже двухъярусной кровати, а её брат Данька, три годика, внизу. Антон сунул руки в воду и нашарил нижнюю кровать. Одеяло плавало. Подушка плавала. Данька… — Данька!
Руки шарили по матрасу, по мокрой простыне. Пусто. Антон чуть ли не нырнул, в ледяную черноту, и его пальцы нашли маленькое тельце, тёплое ещё, скользкое, и он рванул его вверх, прижал к груди. Данька не дышал. Или дышал. Антон не мог понять в темноте, по ощущениям. Он просто прижимал сына к себе и кричал, и Полина на верхнем ярусе проснулась и тоже кричала, и Барсик орал где-то на шкафу, и вода поднималась.