— Антон! — послышался испуганный голос Марины из спальни. — Антон, я не могу открыть окно!
Антон, прижимая Даньку одной рукой, другой схватил Полину, стянул с верхней полки, посадил себе на плечи.
— Держись за шею. Крепко. Не отпускай.
Девочка вцепилась в отца. Тонкие мокрые пальцы впились в кожу. Антон, по грудь в воде, двинулся к спальне.
В коридоре он наступил на что-то мягкое, поскользнулся и чуть не упал, удержавшись за дверной косяк. Полина, сидевшая у него на плечах, ойкнула и вцепилась крепче. Данька на руке не двигался, и его неподвижность пугала Антона больше, чем вода, больше, чем темнота, больше всего на свете. Мальчик был тёплый, но тёплый не так, как бывает тёплым спящий ребёнок, а иначе, остывающий, будто тепло утекало из него, как вода из треснувшей чашки.
— Данька, — прошептал Антон, прижимая сына к себе. — Данечка, дыши. Пожалуйста, дыши.
Мальчик не отвечал. Антон чувствовал маленькое сердце, бьющееся у него под рукой, слабое, частое, как у воробья, и это биение, пока оно ещё ощущалось, удерживало самого Антона на ногах.
Марина стояла на кровати, в одной футболке, и колотила кулаком по оконной раме. Пластиковое окно, стеклопакет, не поддавалось. Антон положил Даньку на полку стенки, сшибая фотографии и дурацкие статуэтки.
— Делай ему рот в рот.
— Я не умею!
— Дура! Запрокинь голову, зажми нос, вдыхай в рот. Давай!
Марина, у которой руки тряслись так, что она едва попадала пальцами в лицо сына, начала дышать ему в рот. Антон, тем временем, схватил табуретку, поднял над головой и ударил в окно. Стеклопакет выдержал. Ударил снова. Ещё раз. На четвёртый удар стекло лопнуло и осыпалось, и в комнату ворвался ветер, морозный, режущий, и Антон ударил по раме, выбивая остатки стекла, порезав руку, но не почувствовал.
— Что это? — вырвалось у мужчины ошеломлённо.
За окном, в сером предрассветном сумраке, двигалась вода. Двор, который ещё вчера Антон видел из этого окна, как и каждое утро, исчез. Детская площадка, лавочки, качели, газон, был проглочен водой. На его месте плескалось грязное, тёмное озеро, по которому плыли предметы. Мусорный бак, перевёрнутая коляска, ветки, доски, чей-то стул. И тела. Много тел. Некоторые находились лицом вниз, а другие…
— Боже!
Данька закашлялся. Маленькое тело дёрнулось, и из его рта хлынула вода, и он заплакал, и Марина прижала его к себе, качая. Её слёзы падали ему на лицо, смешиваясь с речной грязью.
Полина на плечах отца дрожала и молчала. Шестилетние дети иногда молчат, когда им страшно по-настоящему.
— Наверх! — крикнул Антон. — В подъезд. Поднимаемся.
Он выбежал в коридор. Вода уже по грудь. Входная дверь в квартиру не открывалась, давление снаружи держало её. Мужчина упёрся плечом и навалился. Дверь подалась, и поток из подъезда хлынул в коридор, и Антон едва удержался на ногах, а Полина вскрикнула и сжала пальцы на его шее так, что ему перехватило горло.
В подъезде стояла вода до середины лестничного пролёта между первым и вторым этажом. Лестница уходила вверх, в темноту, и там, наверху, слышались голоса, крики, плач. Люди со второго, третьего, четвёртого этажей выходили на лестницу, спускались, натыкались на воду, поднимались обратно. Кто-то светил телефоном, и луч прыгал по стенам, выхватывая мокрые лица, расширенные глаза, руки, вцепившиеся в перила.
Антон поднимался по лестнице, неся Полину на плечах, держа Даньку на руке. Марина шла сзади, держась за его локоть. Барсика не взяли. Остался на шкафу. Антон слышал, как кот кричит в пустой квартире, и не мог вернуться.
На втором этаже из квартиры номер пять выбежал старик в трусах и тельняшке, мокрый до пояса, и за ним семенила женщина, его жена, маленькая, округлая, в бигудях и в халате, промокшем от подола до пояса. Старик увидел Антона с детьми и молча встал сбоку, пропуская вперёд. Потом пошёл следом. Его жена еле поспевала, хватаясь за перила, и бормотала что-то, и Антон расслышал:
— Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…
— Что здесь происходит? — спросил сосед.
— Я не знаю! Воды полно!
— Но откуда она взялась? Река?
— Да не знаю я!
На третьем этаже из-за двери квартиры номер девять слышался стук. Кто-то бил изнутри, глухо, ритмично. Антон дёрнул ручку. Заперто.
— Кто там? — крикнул он.
— Откройте! Ради Бога, откройте! Дверь заклинило!
Голос мужской, хриплый, надсаженный.