Антон передал Даньку Марине, снял Полину с плеч и поставил на ступеньку.
— Стойте здесь. Не двигайтесь.
Он ударил плечом в дверь. Потом ещё раз. Дверь, металлическая, с китайским замком, не поддавалась. Антон разбежался с площадки и ударил ногой, возле замка, как видел в кино. Нога отозвалась болью, от ступни до бедра, но замок хрустнул, и дверь распахнулась.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, плотный, лысый, в спортивных штанах и свитере. За спиной металась собака, овчарка и жена. Женщина собирала какие-то вещи, открывая и закрывая ящики.
— Спасибо, друг, — выдохнул мужчина. — Думал, сдохну тут.
— Наверх. Все наверх.
Они поднимались, растущей группой, этаж за этажом. На каждой площадке кто-то присоединялся, выходя из квартир, мокрые, ошарашенные, в чём попало. Женщина с двумя кошками в переноске. Подросток в наушниках, с рюкзаком, в котором торчал ноутбук. Мужчина с портфелем, в костюме и галстуке, как будто собирался на работу, и глаза у него были стеклянные, неподвижные, и он шёл механически, ставя ноги ступенька за ступенькой, и не оборачивался.
К девятому этажу их набралось двадцать семь человек. Лестничная площадка, узкая, бетонная, была забита людьми, и они стояли, сидели, прижимались друг к другу, и внизу, этажами ниже, плескалась вода, и подниматься ей было больше некуда.
— На крышу! Нужно на крышу!
Антон, сняв с себя дочку, полез по лестницы наверх, выбивая головой крышку. Он прошёл из будки лифта наружу, сгибаясь от сильного колючего ветра. С опаской приблизился к краю и вскрикнул от удивления и ужаса. Вся улица оказалась под водой. Чёрной бурлящей водой. А частные кварталы так вообще ушли полностью в некоторых местах.
— Господи помилуй, — прошептал он, и его слова были унесены ветром.
***
Телефон губернатора Горшенина зазвонил в пять сорок шесть. Аппарат лежал на прикроватной тумбочке красного дерева, в спальне второго этажа загородного особняка на Соколовой горе, и мелодия, бодрая, джазовая, прозвучала среди тишины, как сигнал тревоги.
Горшенин открыл глаза, недовольно поморщившись. Рядом, на белоснежной подушке, лежала голова Алины, темноволосая, с длинной чёлкой, закрывшей щёку. Двадцатишестилетняя Алина Маркова, менеджер по связям с общественностью при администрации, работавшая на своей должности четвёртый месяц, спала на животе, подложив руку под подбородок, и простыня обрисовывала длинную линию спины, лопатки, изгиб поясницы.
Горшенин взял телефон. На экране высветилось: «Журавлёв А. Н.», начальник управления МЧС по региону.
— Да!
Голос сиплый, ночной, с раздражением.
— Аркадий Петрович. Прорыв плотины Крутоярской ГЭС. Левобережный устой разрушен. Водохранилище сбрасывается в долину. Посёлок Белокаменный предположительно затоплен полностью. Волна движется на Крутоярск. Расчётное время прибытия к городской черте, от десяти до двадцати минут. Возможно, уже дошла.
Горшенин сел. Простыня сползла с него. Но он этого не замечал.
Его рот пересох мгновенно, как будто вся влага из тела ушла вниз, в ноги, которые вдруг отяжелели и стали чужими. Он слышал слова Журавлёва, каждое по отдельности, но они не складывались в осмысленную фразу. «Прорыв». «Плотина». «Водохранилище». Ещё вчера он стоял на гребне этой плотины, и Балашов улыбался. Камера снимала, а всё было прочно, монолитно, навечно.
— Что значит «прорыв»?
— Обрушение тела плотины, Аркадий Петрович. Масштабное. Предварительно, треть конструкции разрушена.
Тишина. Секунда. Две. Три.
— Журавлёв. Всех. Поднимай всех. Армию, полицию, Росгвардию. Эвакуация Заречного района. Немедленно.
Он бросил телефон на кровать. Алина подняла голову, щурясь.
— Аркаша, что случилось?
Горшенин уже стоял, ругаясь под нос. Он схватил брюки со спинки стула, натянул, не застёгивая. Рубашку, не ту, что висела в шкафу отглаженная, а ту, которую снял вчера и бросил на кресло. Застегнул криво, на две пуговицы, остальные промахнулся. Ноги попали в ботинки без носков.
— Аркаша!
— Одевайся. Быстро. Мы уезжаем.
— Что случилось, котик?
— Одевайся, дура!
Алина перехватила выражение его лица, и её собственное лицо, сонное, мягкое, изменилось мгновенно. Она вскочила, начала хватать одежду, путаясь в рукавах платья.
Горшенин сбежал по лестнице. Парадная, мраморная, с коваными перилами. Прихожая, итальянская плитка на полу, зеркало во всю стену, в котором мелькнуло его отражение. Растрёпанный, нелепый, с расстёгнутой рубашкой и диким взглядом. Он толкнул входную дверь.