На крыльце уже стояли двое охранников. Сергей, старший, и Дима, молодой. Двигатель чёрного внедорожника работал, выхлопные газы клубились в морозном воздухе. Термометр на крыльце показывал минус двадцать два.
— Машина готова, Аркадий Петрович, — открыл заднюю дверь Сергей. — Объездная через Соколову гору и на федеральную трассу, на восток. Этот маршрут чистый.
Горшенин остановился на секунду. Посмотрел вниз, в долину, откуда поднимались огни Крутоярска. Огни мерцали, как всегда, как каждое утро, когда он выходил на крыльцо с чашкой кофе и смотрел на свой город с высоты Соколовой горы. Ничего не изменилось. Ничего видимого. Но он знал.
— Едем, — бросил он.
Алина выбежала на крыльцо, в наброшенной шубе, на босу ногу, прижимая к груди телефон и сумочку.
— Алина, в машину.
Они сели. Дверь захлопнулась. Внедорожник рванул с места. Колёса прокрутились на обледенелой плитке подъездной дорожки и нашли сцепление. Ворота, кованые, с позолоченными вензелями, открылись автоматически. Машина вылетела на дорогу и помчалась вверх, по серпантину Соколовой горы, прочь от города, прочь от долины, прочь от воды.
Горшенин смотрел в окно. Его отражение в тонированном стекле смотрело на него в ответ, и он видел в этом отражении человека, которого не узнавал.
Алина рядом молчала, прижимая телефон к груди. Её руки тряслись, и телефон вибрировал в её пальцах, но она не замечала, потому что тряслась сама, всем телом, мелко и непрерывно.
— Аркаша, — прошептала девушка. — Куда мы едем?
— В безопасное место.
— А город? А люди?
Горшенин не ответил. Он смотрел в окно. Машина набирала скорость, и серпантин Соколовой горы остался позади. Теперь они выехали на федеральную трассу, прямую, тёмную, пустую, и город уходил назад, и огни его мерцали в зеркале заднего вида, всё меньше, всё тусклее.
— Сергей, — обратился Горшенин к охраннику на переднем сиденье. — Позвони Щукину, пресс-секретарю. Пусть подготовит заявление. Что я координирую ситуацию из оперативного штаба. Что все необходимые меры приняты. Что я лично контролирую.
— Из какого штаба, Аркадий Петрович? — осторожно уточнил Сергей.
— Из любого. Из какого-нибудь. Разберёмся.
Сергей кивнул и начал набирать номер. Горшенин откинулся на сиденье. За окном мелькали столбы, деревья, тёмная полоса леса. Город остался за поворотом, и теперь его не было видно, и Горшенин почувствовал, как что-то в груди, какой-то узел, чуть ослаб. Совсем немного. Как будто расстояние между ним и бедой имело физическое, измеримое значение, и чем дальше он уезжал, тем легче становилось дышать.
Он подумал о Балашове. «Плотина рассчитана на нагрузки, которые природа не в состоянии создать». Десятикратный запас прочности. Навечно. Ложь. Всё ложь. Бетон, который казался вечным, оказался смертным, как всё в этом мире, и люди, поверившие в его вечность, платили сейчас своими жизнями.
Алина всхлипнула.
— Тихо, — произнёс Горшенин. — Всё будет нормально. Тихо.
Он сам не верил в свои слова. Но голос звучал ровно, и это была единственная вещь, которую он ещё контролировал.
***
Мэру Козлову позвонили в пять сорок девять. Он спал в своей квартире на четвёртом этаже кирпичного дома на улице Академической, в Верхнем городе, на холме, в сорока метрах над уровнем поймы. Жена Наталья спала рядом. Дети, Кирилл четырнадцати лет и Даша одиннадцати, в своих комнатах.
Козлов взял телефон со второго гудка. Привычка чиновника, живущего в режиме постоянного ожидания звонка.
— Слушаю.
— Виктор Сергеевич, это Лебедев, дежурный по городу. Плотина разрушена. Затопление Заречного района. МЧС подтвердило.
— Это шутка? — нахмурился он.
— К сожалению, нет.
— Я перезвоню.
— Но…
— Сказал же, перезвоню!
Козлов встал, сонно потерев лицо. Потом босыми ногами прошлёпал по паркету к окну. Он отдёрнул штору. Внизу, в долине, лежал Заречный. Из окна четвёртого этажа, с высоты холма, район виднелся хорошо. Россыпь огней, улицы, контуры домов. И сейчас, в предрассветных сумерках, Козлов увидел, что контуры изменились. Там, где должны проходить улицы, что-то блестело. Ровно, тускло, как разлитая нефть. Вода.