Звук сирен, протяжный, вибрирующий, поплыл над крышами, и к нему присоединились другие звуки. Вой пожарных машин, выезжающих из депо. Заливистые сигналы «скорых», мчавшихся по улицам Верхнего города, по безопасным дорогам, к границе затопления. Полицейские мигалки, синие и красные, заплясали на стенах домов. Утренний город, ещё тёмный, ещё зимний, наполнился шумом, от которого хотелось закрыть уши и зажмуриться.
***
Козлов прибыл на площадь Победы в шесть двадцать. В своей рыбацкой куртке, пешком, потому что машину отдал жене. Он шёл от дома семнадцать минут, почти бежал, и задыхался, потому что не привык бегать. Мороз обжигал лёгкие, а пот, выступивший под курткой, мгновенно холодил спину.
На площади уже стояли две пожарные машины, три «скорых», полицейский «ПАЗик» и фургон МЧС. Люди в форме топтались, переговаривались по рациям, курили. Никто, казалось, не руководил. Никто не знал, с чего начинать.
Мэр подошёл к старшему офицеру полиции, подполковнику Грачёву, которого знал в лицо.
— Грачёв, что имеем?
— Виктор Сергеевич? Вы здесь?
Подполковник не скрывал удивления.
— А где мне быть?
— Просто…
— Ладно. Докладывай.
— Заречный район затоплен полностью. Уровень воды от трёх до шести метров в разных точках. А в некоторых и по крышу многоэтажек. Связи с Заречным нет, ретрансляторы залиты. Людей на крышах и верхних этажах предположительно десятки тысяч. Может, больше. Лодок мало. Вертолёты запросили у военных, ждём ответа. Мосты через Студёную разрушены, все три. Единственный подъезд к зоне затопления, так это спуск с холма по Академической.
— Организуйте оцепление по периметру затопленной зоны. Все свободные экипажи, все. Не пускайте гражданских к воде. Разверните пункты обогрева, вон та школа подойдёт, и спортзал на Ленина. Мобилизуйте городской транспорт. Автобусы для перевозки эвакуированных. Свяжитесь с директорами гостиниц и общежитий, пусть открывают для пострадавших. Немедленно.
Грачёв смотрел на мэра секунду-другую, потом вытянулся, кивнул и начал раздавать команды.
Козлов достал телефон. Пальцы, замёрзшие, плохо слушались, и он промахнулся мимо контакта дважды. Набрал начальника городской администрации. Связь исчезала, а потом появлялась вновь.
— Лебедев, штаб разворачиваем в здании администрации. Вызывай всех замов, всех начальников управлений. Я буду на связи. И найди мне Горшенина. Где губернатор?
Лебедев замялся.
— Виктор Сергеевич… По нашим данным, губернатор выехал из города.
— Куда?
— Понятия не имею.
Козлов закрыл глаза. Открыл.
— Понял. Работаем без него.
Он не поехал в штаб. Вместо этого спустился по Академической к воде и нашёл Никифорова, который только причалил с очередной партией спасённых. Козлов подошёл к спасателю, пока тот передавал медикам старуху с мутными от шока глазами.
—Я мэр города. Мне нужна лодка.
Влад обернулся. Его лицо, красное от ветра и воды, ничего не выразило при виде мэра. Ни удивления, ни уважения. Он просто сдвинул брови, как человек, у которого нет времени на церемонии.
— Лодок четыре на весь город.
— Тогда я сяду вон в ту. Лишние руки не помешают.
Никифоров посмотрел на Козлова, на его рыбацкую куртку, на красные от мороза руки без перчаток, на ботинки, не приспособленные для воды. Потом кивнул, пожав плечами.
— Садитесь на нос. Держитесь за леер. И наденьте вот это.
Он бросил Козлову спасательный жилет, оранжевый, помятый. Козлов натянул его поверх куртки и залез в лодку.
Они пошли по затопленным улицам. Виктор помогал принимать людей из окон, протягивая руки, подхватывая детей, стариков, женщин. Лодка моталась от дома к дому, от окна к окну, и мэр работал молча, сосредоточенно, стискивая зубы, когда мокрые руки скользили по чужой одежде.
В одном окне четвёртого этажа стояла старуха и отказывалась выходить.
— Я никуда не поеду, — повторяла она, вцепившись в подоконник скрюченными пальцами. — У меня тут кот. И документы. И иконы. Я здесь прожила всю жизнь, здесь и помру.
— Мать, вода ещё поднимется, — крикнул ей снизу из лодки Пашка. — Четвёртый этаж затопит.
— Не затопит. Бог не допустит.
Козлов поднял голову. Старуха смотрела сверху, и лицо её, морщинистое, упрямое, обрамлённое платком, не выражало ни страха, ни отчаяния. Только упрямство, то самое, которое позволяет людям доживать до глубокой старости и не сгибаться ни перед чем.