***
К восьми утра стало светло. Рассвет, серый, безрадостный, открыл картину, которую темнота милосердно скрывала.
Заречный район выглядел как город после бомбардировки. Вода, грязно-коричневая, с нефтяными разводами и плавающими трупами и мусором, стояла между домами и не уходила. Течение ослабло, но подпитка из водохранилища продолжалась, и уровень держался, медленно, сантиметр за сантиметром, поднимаясь. Панельная пятиэтажка на углу Строителей и Рабочей накренилась. Фундамент, подмытый потоком, просел с одной стороны, и дом стоял под углом, и из его окон свешивались простыни, скрученные в жгуты, и по этим простыням, по этим импровизированным верёвкам, люди пытались спуститься. Одна простыня лопнула, и человек упал в воду с четвёртого этажа. Лодка с добровольцами сразу рванулась к нему и подхватила, мокрого, кашляющего, но живого.
Добровольцы прибывали. Мужчины, молодые и не очень, в чём попало. Кто-то притащил резиновую рыбацкую лодку, старую, подлатанную. Кто-то пригнал катер с Верхнего пруда, маленький, с подвесным мотором, и этот катер, предназначенный для летних прогулок, сейчас шёл по затопленной улице Ленина мимо аптеки и сберкассы, и в нём сидели трое мужчин, и они снимали людей с балконов, протягивая руки вверх.
На берегу развернули палатки. Армейские, брезентовые, холодные. Внутри поставили буржуйки, притащенные откуда-то, и трубы дымили, и внутри стояла толчея мокрых, трясущихся людей. Медики, которых приехало уже пятнадцать человек, четыре бригады «скорой» и добровольцы из городской больницы, работали на коленях, на полу, без столов, без коек, отрезая мокрую одежду ножницами, растирая посиневшие конечности, ставя капельницы, и всё равно людей, нуждавшихся в помощи, оказывалось в разы больше, чем тех, кто мог эту помощь оказать.
Влад видел обморожения такой степени, которую не встречал за двадцать пять лет работы. Пальцы рук и ног, белые, твёрдые, как воск. Уши, ставшие полупрозрачными. Лица, покрытые ледяной коркой.
Женщина, которую вытащили из подвала, пробыла в воде с температурой около нуля больше часа. Её тело перестало дрожать, и это означало, что дрожать нечем. Мышцы израсходовали последний ресурс, и внутренняя температура упала ниже порога, за которым начинается тихое скольжение в смерть.
Медики качали головами.
В палатке, ближней к воде, лежала девочка лет десяти, найденная на крыше гаража. Она провела на этой крыше около пары часов, в пижаме и одном тапочке, при температуре минус двадцать два с ветром. Когда её нашли, она не могла говорить. Не могла двигаться. Она лежала на крыше, свернувшись калачиком, и дрожь, которая вначале сотрясала всё её тело, к моменту обнаружения прекратилась. Тело перестало бороться. Оно начало умирать, тихо, без криков, без судорог, просто угасая.
Докторша, которая приняла девочку, женщина лет тридцати пяти, с собранными в хвост волосами и спокойным лицом, расстегнула пижаму и положила руку на грудную клетку. Сердце не билось.
Сжав губы, врач отвернулась, выпрямившись, и перешла к следующему человеку, которому, возможно, она ещё сможет чем-то помочь.
— Нам нужен госпиталь, — произнес фельдшер Владу, моложавый, тридцатилетний, с трёхдневной щетиной. — Тёплые помещения. Горячие ванны для постепенного отогрева. Капельницы с подогретым физраствором. Здесь, в этих палатках, мы теряем людей.
— Госпиталь на Центральной работает, — ответил Никифоров. — Автобусы пустили от площади. Грузите тяжёлых и отправляйте.
Он говорил и одновременно стаскивал мокрую перчатку с левой руки. Пальцы не разгибались. Мужчина посмотрел на них, на свои пальцы, белые, негнущиеся, и натянул перчатку обратно, и пошёл к лодке.
***
В восемь тридцать семь лодка Никифорова шла по улице Рабочей, в глубине затопленного района, туда, куда другие лодки ещё не добирались. Здесь стояли старые кирпичные дома, трёхэтажные, постройки пятидесятых годов, с толстыми стенами, высокими потолками и деревянными перекрытиями. Вода поднялась до середины второго этажа, и эти дома, приземистые, массивные, выглядели почти целиком ушедшими под воду, и лишь верхние окна третьего этажа да покатые шиферные крыши оставались над поверхностью.
Козлов сидел на носу второй лодки, вцепившись негнущимися пальцами в леер. Лицо его приобрело землистый оттенок, губы потрескались от мороза и ветра, и он то и дело сжимал и разжимал кулаки, пытаясь вернуть пальцам подвижность. Спасательный жилет, намокший, обледеневший, давил на плечи.