— Козлов! — свесился за борт Пашка, вглядываясь в мутную воду. — Козлов!
Тишина. Плеск воды. Скрип оседающих конструкций. И женский крик, приглушённый, изнутри, с лестницы, где осталась мать. А потом и там что-то обрушилось, похоронив все звуки.
Никифоров подплыл на второй лодке через две минуты. Он услышал крик Пашки по рации и гнал мотор на полную.
— Что? — подвёл он лодку к завалу.
— Козлов внутри. Перекрытие обрушилось.
Никифоров перебрался через борт в воду. Ледяная, по горло. Он подплыл к завалу и принялся разбирать, выдёргивая кирпичи, отталкивая обломки. Руки, онемевшие, отказывали, и он работал предплечьями, плечами, всем телом. Пашка спрыгнул следом, и они вдвоём расчистили проход, узкий, через который можно протиснуться.
Никифоров нырнул внутрь. Темнота, мутная вода, обломки. Он шарил руками по дну, по стенам, по тому, что раньше называлось полом и потолком. Наконец нащупал ткань. Куртку. Потянул. Тяжело. На Козлове лежала балка, придавив его к полу. Влад упёрся ногами и столкнул ту. Потом с трудом вытянул тело к свету, к проёму.
Они подняли мэра в лодку. Тот лежал на спине, мокрый, серый, с закрытыми глазами. Изо рта текла вода. Грудная клетка не двигалась.
— Массаж! — крикнул Никифоров.
Пашка начал компрессии. Раз, два, три, четыре, пять. Ладони на груди мэра, мерные толчки. Денис наклонился, зажал Козлову нос, вдохнул в рот. Ещё. Ещё.
В этот момент дом окончательно обрушился, сложившись, подняв кучу брызг, создав волну, которая откинула лодки на несколько метров.
— Давай назад! Назад!
Лодка шла к берегу. Мотор ревел. Дети, мальчик и девочка, сидели на дне, прижавшись друг к другу, и смотрели, как чужие дяди пытаются оживить человека, который только что нёс их на руках. Они не знали, что их мать осталась в доме. Не думали об этом.
Ничего не получалось. Пашка давил и давил, и лицо его исказилось, и он бормотал что-то. Может, молитву, может, ругательство, а Козлов не дышал. Кожа его принимала тот цвет, который Никифоров видел слишком часто и который не оставлял надежды.
На берегу медики приняли носилки. Фельдшер положил пальцы на шею мэра. Посмотрел на часы. Посмотрел на Никифорова. Медленно покачал головой.
Никифоров стоял и смотрел, как брезент накрывает лицо Козлова. Мокрое, серое лицо, с полуоткрытыми глазами, в которых застыло выражение усилия, того последнего усилия, с которым он пытался выбраться из-под обломков, и не смог. Влад стоял, и вода стекала с его одежды, и люди вокруг двигались, кричали, работали, а он стоял.
Пашка подошёл, встал рядом. Оба молчали.
— Он детей вытащил, — произнёс наконец Пашка. — Обоих.
— Да, — ответил Никифоров.
— А мать не успел.
— Нет.
Пашка посмотрел на двух детей, мальчика и девочку, которые сидели в стороне, завёрнутые в термоодеяла, и женщина-медик пыталась напоить их горячим чаем, и мальчик пил, а девочка, Настя, не пила, просто сидела и смотрела перед собой. Дети ещё не знали, что потеряли мать. Они даже не знали, кем был человек, который вынес их на руках из затопленного дома. Человек, который полез в чёрную ледяную воду, в чужой подъезд, в чужую беду, потому что окно узкое, а он худой.
— Надо продолжать, — сказал Никифоров.
— Надо, — согласился Пашка.
Они сели в лодку и пошли обратно. Мотор взревел. Влад отвернулся от берега и смотрел вперёд, на залитые улицы, на дома в воде, на людей в окнах, которые ждали.
Настя, та, которую Виктор передал последней, по-прежнему сидела на асфальте, завёрнутая в термоодеяло, и смотрела, как носилки с мэром уносят к другим телам. Она не плакала. Она молчала, обхватив колени, и только её глаза, тёмные, огромные на бледном лице, двигались, следя за каждым жестом.
***
Никифоров продолжал работать, несмотря на гибель Козлова. Час за часом, рейс за рейсом. Лодка шла по улицам, по дворам, по переулкам, и в каждом окне, на каждом балконе, на каждой крыше ждали люди, и каждый из них смотрел на оранжевую куртку Влада так, как смотрят на последнюю надежду.
Он снимал людей с деревьев. С фонарных столбов. С крыш автобусных остановок. С балконов, с подоконников, с козырьков подъездов. Он вытаскивал из воды тех, кто ещё барахтался, и тех, кто уже не барахтался. Живых передавал в лодку. Мёртвых привязывал к столбам, к перилам, к любым торчащим из воды предметам, чтобы не уносило течением, чтобы потом, когда вода уйдёт, их можно найти и опознать.