Он лез в подъезды, по горло в ледяной воде, и плыл по коридорам первых этажей, и стучал в двери, и выбивал двери, и находил за ними тех, кого можно спасти, и тех, кого нельзя. В одной квартире нашёл кошку, рыжую, сидевшую на плавающем комоде, и старика, сидевшего на кровати, по грудь в воде, и старик сказал:
— Кошку забери, а я останусь.
Никифоров забрал кошку, и старика тоже, несмотря на его протесты, и старик материл его, пока его несли к лодке, и Влад терпел.
Его собственные руки перестали сгибаться около десяти утра. Он не мог разжать пальцы, и ему приходилось помогать зубами, чтобы расстегнуть карабин или развязать верёвку. Пашка и Денис, тоже обмороженные, тоже на пределе, смотрели на него и молчали, и продолжали работать, потому что он продолжал.
В десять тридцать прибыли вертолёты. Два «Ми-8», военные, тёмно-зелёные, которые зависли над крышами Заречного, и по тросам спустились спасатели, профессиональные, в сухих гидрокостюмах, со снаряжением, и начали эвакуацию с крыш. Гул лопастей смешался с воем сирен, и этот звук, тяжёлый, рокочущий, казался Никифорову самым желанным звуком в его жизни.
К полудню поток спасателей из соседних регионов усилился. Колонны МЧС, двадцать, тридцать, сорок машин, подходили по федеральной трассе. Надувные лодки, катера, амфибии. Полевые кухни, из труб которых валил пар, и запах каши и горячего чая плыл над берегом, и люди, промокшие, окоченевшие, стояли в очереди за жестяными кружками, и обжигали губы, и кашель стоял надсадный, бесконечный.
Первая колонна из Барнаула прибыла в одиннадцать двадцать. Двенадцать машин, сорок спасателей, шесть моторных лодок на прицепах. Старший, майор в возрасте, подошёл к Ермолаеву, который координировал работу с берега, и спросил:
— Где хуже всего?
— Везде, — ответил Ермолаев. — Но начните с правого фланга. Улица Рабочая, дальше к промзоне. Там частный сектор, одноэтажные дома, затоплены по крыши. Люди на чердаках, если успели. Если не успели, то под водой. В те районы ещё никто не заходил. Не хватало лодок.
Майор кивнул, развернулся к своим. Через десять минут шесть лодок пошли по затопленным кварталам, и из первого же дома, в который они заглянули, вытащили семью из четырёх человек, просидевшую на чердаке пять часов в мокрой одежде, при минус тридцати. Двое из них, дети, семилетний мальчик и четырёхлетняя девочка, были без сознания.
Никифоров вылез из лодки в двенадцать пятнадцать. Не потому что хотел остановиться, а потому что упал. Ноги просто подломились, и он сел на мокрый асфальт, и больше не смог встать.
Мужчина провёл на воде несколько часов. Сто семьдесят с лишним человек прошли через его руки за это время, живых и мёртвых. Он помнил не всех, так как лица сливались в одно, мокрое, серое, испуганное. Но некоторых помнил. Мальчика, который сидел на подоконнике пятого этажа, свесив ноги наружу, один, без взрослых, в одних трусах, и его кожа была синей, и он не плакал, и не кричал, и не звал на помощь. Мальчишка просто сидел и смотрел на воду внизу, и когда Влад поднял его в лодку, мальчик сказал: «Мама ушла за помощью и не вернулась. Давно ушла».
Он также помнил женщину, беременную, в одном нижнем белье, на девятом месяце, которую спускали с балкона шестого этажа на верёвке, скрученной из простыней, и верёвка скрипела, и женщина прижимала руки к животу, и лицо её было каменным, сосредоточенным, и она ни разу не вскрикнула, ни разу, за все эти метры спуска. Помнил старика с собакой, который отказывался лезть в лодку без неё. В общем, люди довольно разные, но одновременно и похожие.
Денис и Пашка подхватили Влада под руки, оттащили к палатке. Фельдшер, тридцатилетний, с трёхдневной щетиной, присел рядом.
— Снимайте перчатки.
Никифоров послушно стянул перчатки. Пальцы, белые, негнущиеся. Фельдшер осмотрел.
— Обморожение второй, местами третьей степени. Обе руки. Ноги покажите.
— Нет времени.
— Покажите ноги.
Никифоров с огромным трудом стянул ботинки. Носки, мокрые, смёрзшиеся, отдирались от кожи с усилием. Ступни, белые, с восковым отливом.
— Вы закончили на сегодня, — произнёс фельдшер.
— Там люди, — ответил Влад.
— Другие вытащат. А вы отморозите себе конечности до ампутации. В госпиталь, прямо сейчас.
Никифоров сидел и смотрел на воду. На дома, торчащие из неё. На вертолёты над крышами. На лодки, снующие по улицам. На людей на берегу, закутанных в одеяла, сидящих, лежащих, стоящих. На медиков, бегающих между ними. На тела, которые складывали в стороне, накрывая тем, что нашлось, простынями, брезентом, кусками полиэтилена. Ряд тел вытянулся вдоль забора школы, и ряд становился длиннее с каждым часом.