У забора стоял мужчина. Немолодой, в дублёнке нараспашку, без шапки, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами. Он стоял и смотрел на ряд тел, и руки его висели вдоль тела, безвольные, пустые. Полицейский, дежуривший у ограждения, подошёл к нему.
— Вам помочь?
Мужчина не ответил. Он стоял и смотрел.
— Вы кого-то ищете?
— Жену, — произнёс мужчина, не поворачивая головы. — И дочь. Они были в Заречном. Я звоню с утра. Не берут трубку.
— Как фамилия?
— Сорокины. Елена и Катя. Катя маленькая, три года.
Полицейский записал. Потом тронул мужчину за плечо.
— Мы ищем. Пройдите в школу, там тепло. Зарегистрируйтесь у волонтёров, они ведут списки найденных. Может быть, ваши уже там.
Мужчина кивнул. Но не ушёл. Стоял и смотрел на тела у забора, и в его глазах было выражение, которое полицейский, двадцатипятилетний сержант, никогда раньше не видел и которое ему не хотелось видеть. Выражение человека, который знает ответ на свой вопрос, но не может заставить себя его принять.
Влад закрыл глаза. Открыл.
— Козлов полез в дом, чтобы вытащить детей. Вытащил. А обратно не вышел. Перекрытие обрушилось. Деревянные балки, кирпич, шифер. Я его доставал. Минуты три под водой, может, четыре. Слишком долго.
Фельдшер молчал.
— Он мог не лезть, — продолжал Никифоров, и его голос звучал ровно, без надрыва, но под этой ровностью что-то дрожало. — Он мэр. Его место в штабе, у телефона, с бумагами. Он знал это. Я ему говорил. А он полез. Потому что там дети, и окно узкое, и он худой.
Он помолчал.
— Ладно. Давайте в госпиталь.
Его погрузили в «скорую». Машина тронулась, поехала вверх, на холм, прочь от воды, и Влад лежал на носилках, укрытый термоодеялом, чувствуя, как покалывание возвращается в пальцы, мучительное, горячее, и это покалывание означало, что ткани ещё живы, ещё борются, ещё не сдались.
В «скорой» было тепло. Сухо. Тихо, если не считать шума мотора и сирены, которая включалась на перекрёстках. Влад лежал и смотрел в потолок, белый, металлический, с круглым плафоном лампы, и ему казалось, что он видит этот потолок впервые в жизни. Просто потолок. Просто лампа. Просто тепло. Такие простые вещи, на которые он никогда не обращал внимания, вдруг обрели чудовищную, почти невыносимую ценность. Тепло. Сухость. Крыша над головой. Всё то, чего сейчас были лишены тысячи людей, сидевших на крышах, на балконах, в промёрзших квартирах верхних этажей, ждущих помощи, которая идёт, но идёт слишком медленно.
Он подумал о Татьяне. О её лице, сонном, встревоженном, в дверном проёме. Он не сказал ей, что происходит. Не успел. Или не захотел. Или не нашёл слов. Какими словами объяснить жене, что город, в котором они живут тридцать лет, в котором родились их дети, в котором каждая улица знакома до последнего выбоины, этот город тонет?
Фельдшер, сидевший рядом, измерял ему давление. Манжета сжимала руку, и давление оказалось низким, что неудивительно после шести часов в ледяной воде.
— Вы семейный? — спросил фельдшер, записывая цифры.
— Жена, двое детей. Взрослые уже. Сын в армии, дочь в институте. В другом городе.
— Повезло.
— Да, — согласился Никифоров. — Повезло.
И подумал о тех, кому не повезло. О мальчике на подоконнике, мать которого ушла за помощью и не вернулась. О другой матери, чьих детей успели спасти, а её, нет. О Козлове, который полез в дом, потому что окно узкое. Обо всех, кого он вытащил, и обо всех, кого не вытащил, потому что не успел, не доплыл, не нашёл.
За окном «скорой» проплывал утренний Крутоярск. Верхний город, холмы, сухие улицы. Люди на тротуарах, стоящие группами, смотрящие вниз, в долину, где вместо Заречного района плескалось озеро. Кто-то плакал. Кто-то звонил по телефону. Кто-то просто стоял и молчал, потому что для того, что произошло, не существовало ни слов, ни слёз, ни жестов.
На площади Победы, у памятника солдату, возник стихийный мемориал. Кто-то положил цветы, пластиковые, из ближайшего ларька. Кто-то поставил свечу, и она горела, защищённая от ветра пластиковым стаканчиком, и маленькое пламя трепетало, но не гасло. Рядом с цветами лежала детская варежка, одна, синяя, маленькая. Никто не знал, кто её положил и зачем. Но люди, проходившие мимо, замедляли шаг и смотрели на эту варежку, и в их взглядах было столько боли, сколько не вмещали в себя ни газетные полосы, ни телевизионные репортажи, ни слова чиновников.