Рощин распорядился конвоировать задержанных в полицейский участок на Ленина.
— Судить будем потом, — махнул он рукой Грачёву. — Сейчас некогда.
Грачёв кивнул. У него не хватало людей даже на оцепление, не то что на оформление протоколов.
Полицейский отвёл Рощина в сторону, подальше от солдат.
— Подполковник, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Мы нашли тело директора ГЭС. Балашова. В его машине, на дороге от станции к городу. Машина вмёрзла в грязь, километрах в пяти от плотины. Видимо, пытался уехать, когда началось.
Рощин посмотрел на Грачёва.
— Утонул?
— Нет. Машину снесло с дороги и перевернуло. Удар о дерево. По предварительным данным, погиб мгновенно.
Рощин помолчал. Потёр подбородок.
— А его заместитель? Семёнов?
— Семёнов жив. Был в городе, в своей квартире, когда всё началось. Его задержали утром при попытке выехать из Крутоярска. Ехал на юг. В багажнике чемодан, а при себе документы.
— Какие документы?
— Пока не знаем. Следствие разберётся.
Рощин кивнул, надвинул шапку глубже на лоб и зашагал обратно к штабной палатке. На ходу обернулся.
— Грачёв. Этого Семёнова держите крепко. Чтобы и муха не пролетела.
— Понял, товарищ подполковник.
***
Верхний город гудел. Улицы, обычно пустые в зимнее утро рабочего дня, заполнились людьми и транспортом. Автобусы, городские и междугородние, стояли вереницей на Центральном проспекте, и в них грузили эвакуированных, мокрых, закутанных в одеяла и полиэтилен, с глазами, в которых ещё плескалась вода. Автобусы уходили на восток, в Усть-Каменск, где развернули временные пункты размещения в школах и спортивных залах, и на юг, в Берёзовку, где местная администрация открыла дом культуры и два общежития.
Вертолёты, которых к полудню набралось шесть, работали непрерывно. «Ми-8» зависали над крышами девятиэтажек, и по тросам поднимали людей, по одному, в обвязке, и каждый подъём занимал три-четыре минуты, и на каждой крыше ждали тридцать, сорок, пятьдесят человек. Простая арифметика показывала, что для эвакуации всех крыш понадобятся дни.
Тяжёлых переправляли в первую очередь. Детей, стариков, обмороженных. Один вертолёт сделал экстренный рейс к городской больнице, доставив женщину на позднем сроке беременности, которая начала рожать прямо на крыше, на морозе, на расстеленном бушлате, и врач, оказавшийся на крыше случайно, принимал роды, заслоняя роженицу от ветра своим телом.
Ребёнок родился живым. Это узнали все, потому что кто-то из солдат снял на телефон и выложил в сеть, и к полудню видео набрало два миллиона просмотров.
Тот врач, принимавший роды на крыше, звался Аркадий Ильич Левин, хирург городской больницы, пятьдесят восемь лет, худой, с бородкой и в очках, больше похожий на университетского профессора, чем на врача. Он оказался в Заречном случайно, проживая у знакомого на четвёртом этаже дома на Советской, и когда вода пришла, поднялся на крышу вместе с соседями. Увидев беременную женщину, Марию Голубеву, двадцати девяти лет, которая корчилась от схваток, Левин попросил людей расступиться, постелил бушлат, отданный мужчиной, стоявшим рядом, и принялся за дело.
У него не было ни инструментов, ни медикаментов, ни перчаток. Только подручные средства и руки, знания и спокойный голос, которым он говорил:
— Мария, дышите. Глубоко, ровно. Сейчас всё будет хорошо. Я с вами.
Девушка стискивала зубы. Ветер гнал снежную крупу по крыше, и люди, человек двадцать, стояли стеной вокруг, заслоняя роженицу от ветра, и молчали, и смотрели, и кто-то плакал, и непонятно было, от горя или от того, что посреди всего этого ужаса на свет появлялась новая жизнь.
Мальчик закричал сразу, пронзительно, сердито, и этот крик, детский, протестующий, разнёсся над крышей. Люди вздрогнули, и кто-то засмеялся, нервно, с всхлипыванием, и даже кто-то перекрестился.
Левин завернул младенца в свой свитер, единственное сухое, что у него оставалось, и положил Марии на грудь.