Пожилая женщина за соседним пультом подняла глаза и негромко сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Это не температура обмоток. Это давление в водоводе второго агрегата. И она не скачет, а растёт. Уже третью неделю.
Балашов выпрямился. Улыбка на его лице не погасла, но окаменела.
— Нина Васильевна, давайте не будем перегружать гостей техническими деталями.
— Как скажете, Геннадий Фёдорович, — ровным голосом ответила женщина и вернулась к своему экрану.
Горшенин посмотрел на Балашова, потом на Нину Васильевну, потом снова на Балашова. Чуть нахмурился. Но момент прошёл. Губернатор уже двигался дальше, к следующему объекту осмотра, и Балашов двигался за ним, и Семёнов за Балашовым, и все они двигались, и никто не остановился, а давление в водоводе второго агрегата продолжало расти.
Они вышли из машинного зала через боковую дверь и оказались на технической галерее, проходившей внутри тела плотины. Узкий коридор, освещённый лампами дневного света, тянулся, казалось, в бесконечность. Стены здесь мокро блестели. Вода просачивалась сквозь бетон, собиралась в капли на потолке и с ритмичным шлёпаньем падала в жёлоб, проложенный вдоль стены. Воздух пах сыростью.
— Это нормально? — кивнул на мокрые стены мэр.
— Абсолютно, — улыбнулся Балашов. — Любая плотина такого масштаба фильтрует воду через тело. Это штатный процесс. Дренажная система собирает фильтрат и отводит в нижний бьеф. Всё под контролем.
Семёнов, шедший позади, промокнул лоб платком. В галерее стояла духота, странная для зимнего дня, и рубашка под его пиджаком прилипла к лопаткам.
Горшенин провёл пальцем по стене. На подушечке осталась влага и крупинки бетона.
— Солидно, — протянул он задумчиво.
Козлов шёл последним и всё оглядывался на мокрые стены. Капля упала ему за шиворот, крупная, ледяная, и он вздрогнул, потёр шею.
— Балашов, — позвал он негромко, так, чтобы Горшенин впереди не услышал. — А давно тут так мокро?
— Так мокро, как? — обернулся директор, замедлив шаг.
— Ну вот так. Что с потолка льёт.
— Виктор Сергеевич, это не льёт. Это фильтрация. Абсолютно нормальный процесс. Плотина живёт, дышит. Бетон, он ведь не монолит в бытовом смысле. Он пористый. Вода проходит через микрокапилляры, собирается в дренажные каналы и отводится. Всё по проекту.
— По проекту почти пятидесятилетней давности, — заметил Козлов.
Балашов промолчал. Только улыбка его чуть дрогнула, как пламя свечи от сквозняка, и тут же выровнялась.
Они поднялись лифтом на гребень. Здесь, наверху, ветер навалился сразу, рванул полы пальто, забрался под шарф. Горшенин поморщился, но виду не подал. Перед ними открывался вид, от которого перехватывало дыхание. С одной стороны плотины лежало водохранилище, огромное, серое, неподвижное, затянутое у берегов тонким ледком, уходящее к горизонту, где сливалось с таким же серым небом. С другой, внизу, в двухстах пятидесяти метрах, бурлила вода нижнего бьефа, пенилась у бетонного водобоя, и от неё поднимался пар, который ветер нёс вниз по ущелью, в сторону долины, в сторону города.
— Красота, — проговорил губернатор, и на секунду в его голосе послышалось нечто настоящее, непротокольное. — Красота какая.
Он стоял, опершись на парапет, и несколько секунд молчал. Ветер трепал шарф, бил по полам пальто, но Горшенин не замечал. Водохранилище внизу казалось бескрайним, тяжёлым, живым. Серая вода колыхалась, и у берегов тонкий ледок потрескивал на мелкой волне. На дальнем берегу, километрах в десяти, темнел лес, уже припорошенный снегом, и над лесом, в разрыве облаков, проглядывала полоса белёсого неба.
— Аркадий Петрович, осторожнее, ветер, — предупредил охранник.
Горшенин отмахнулся. Он вдруг повернулся к Балашову и спросил, тише, чем обычно, словно не для камеры:
— Геннадий Фёдорович, а вы когда-нибудь думаете о том, что будет, если она не выдержит? Вот это всё, вся эта вода?
Балашов рассмеялся. Уверенно, громко, как смеются люди, которых спрашивают, боятся ли они падения неба.
— Аркадий Петрович, я об этом не думаю по одной простой причине. Это невозможно. Плотина выдержит. Она простоит ещё сто лет.
Губернатор кивнул, помедлил и отошёл от парапета. На мгновение его взгляд задержался на водохранилище, и что-то промелькнуло в глубине его глаз, быстрое, тревожное. Но он тряхнул головой, вернул на лицо привычное выражение и зашагал к лифту.