Плотина, точнее, то, что от неё осталось, стояла в ущелье, рассечённая проломом. Левая треть дуги отсутствовала. На её месте зияла пропасть шириной около ста пятидесяти метров, через которую водохранилище продолжало сбрасывать воду, но уже медленнее, потому что уровень водохранилища упал на двадцать метров за первые часы. Правая часть плотины и центральная секция стояли, покрытые ледяной коркой, с трещинами, змеившимися по бетону, и инженеры, прибывшие из Москвы, качали головами и говорили, что оставшаяся конструкция может обрушиться в любой момент.
Вода в городе не уходила. Она стояла, неподвижная, тёмная, покрываясь ледяной коркой, которая утолщалась с каждым часом. Мороз, державшийся весь день на отметке минус двадцать, делал то, чего не мог сделать ни один насос. Вода замерзала. Медленно, от краёв к центру, от поверхности вглубь, и к вечеру в затопленных дворах уже можно было ходить по льду, тонкому, ненадёжному, проламывающемуся под весом взрослого человека. Лодки застревали в ледяной каше, моторы забивались шугой, и спасатели пересаживались на плоскодонки, проталкиваясь шестами, как по замерзающему болоту.
На крышах оставались люди. К ночи их число сократилось, вертолёты работали до последнего света, но полностью эвакуировать все крыши не удалось. На плоской кровле девятиэтажки по Строителей, четырнадцать, осталось двадцать шесть человек. Им сбросили с вертолёта палатку, спальные мешки, термосы с горячим чаем. Они развернули палатку и забились внутрь, прижавшись друг к другу. Ветер рвал брезент, и температура падала.
Той ночью на крышах Заречного замёрзли сто двадцать девять человек.
***
На второй день пришёл снег. Не позёмка, не крупа, а настоящий снегопад, густой, плотный, и белые хлопья ложились на ледяную поверхность затопленных улиц, на крыши домов, на палатки спасателей, и город, разрушенный, полузатопленный, страшный, стал белым, и в этой белизне проступило что-то ещё более жуткое, чем в предыдущей грязной наготе. Красота. Нелепая, неуместная, невыносимая красота заснеженного города, стоящего в замёрзшей воде.
Спасательная операция не прекращалась. Лодки сменились аэроботами, машинами на воздушной подушке, которые пригнали из соседних регионов. Они скользили по льду и воде, не разбирая, и рёв их двигателей стоял над Заречным с рассвета до темноты. К домам подтаскивали лестницы, раздвижные, пожарные, самодельные, и люди спускались по ним с верхних этажей, закутанные в одеяла, в полиэтилен, в занавески, в скатерти, во всё, что нашлось в квартирах.
Аэроботы, громоздкие, шумные, с пропеллерами на корме, ревели так, что от них закладывало уши. Водители, специалисты из северных регионов, привычные к работе на замерзающих реках, гнали машины по каше из воды и льда, лавируя между домами, и за каждым аэроботом тянулся шлейф из ледяных осколков и грязной пены. Местные мужики, из тех, кто вызвался добровольцем, поначалу садились в аэроботы с азартом, но после первого рейса выходили с серыми лицами и долго стояли на берегу, не говоря ни слова.
Один из добровольцев, Сергей, тридцатидвухлетний автомеханик с Верхнего города, сел на аэробот и поехал к дому своей сестры на Пойменной. Сестра не выходила на связь с утра первого дня. Телефон молчал. Соседи ничего не знали.
Дом стоял в воде по второй этаж. Сергей поднялся по пожарной лестнице, приставленной к стене, и влез в окно третьего этажа. Квартира сестры на втором. Он спустился по лестничной клетке, с каждой ступенькой погружаясь глубже. Вода стояла мёртвая, покрытая плёнкой из грязи и мазута, и от неё несло запахом, от которого перехватывало горло.
Дверь квартиры пришлось выломать. Сестра лежала на кухонном столе, подтянув ноги, прижав к себе кота. Оба мертвы. Оба вмёрзли в лёд. Лицо сестры, Натальи, тридцати лет, спокойное, как во сне, с закрытыми глазами. Кот, серый, в пятнах, свернулся у неё на коленях, и шерсть его была покрыта инеем.
Сергей стоял в дверях, на льду, и смотрел. Минуту, две, три. Потом сел на ступеньку, и заплакал, тихо, без звука. Он не знал, почему его сестра не попыталась спастись, подняться на верхние этажи.
Одного старика спустили с девятого этажа на верёвке, потому что лестничная клетка обвалилась на уровне пятого.
Операцию по спуску проводили четверо спасателей из барнаульского отряда. Старший, майор Ковальчук, крепкий, с седыми висками, лично обвязывал старика страховочной системой и проверял каждый карабин, каждый узел.