— Отец, как звать? — спросил он, затягивая ремень.
— Иван Степанович. Сто лет скоро.
— Девяносто три, Иван Степанович. Мне ваша дочка сказала. Она внизу, в лодке ждёт.
— Ниночка? Живая?
— Живая, здоровая. Ждёт вас. Сейчас мы вас аккуратно спустим, и поедете к ней. Не бойтесь.
— Я не боюсь, сынок. Я войну прошёл. А это что? Вода. Вода уйдёт.
Ковальчук усмехнулся. Проверил трос. Кивнул ребятам.
— Пошёл.
Он висел в обвязке, раскачиваясь на ветру, и его лицо, обмороженное, распухшее, ничего не выражало. Старик молчал.
Людей увозили. Автобусы, военные грузовики с тентами, частные машины, легковые, набитые до отказа, шли по дорогам Верхнего города потоком, и этот поток не иссякал. Школы, открытые для эвакуированных, заполнились в первые часы. Спортивные залы, актовые залы, библиотеки, фойе, всё превратилось в ночлежки, где на полу, на матрасах, на картонных коробках лежали и сидели люди. Пахло мокрой одеждой, дезинфекцией и едой из полевых кухонь, и человеческим горем, у которого есть свой запах, кисловатый, тяжёлый, безошибочно узнаваемый.
В школе номер тридцать один на Ленина развернули пункт розыска. Стена в вестибюле, от пола до потолка, покрылась записками. Листы из тетрадей, обрывки бумаги, салфетки, на которых дрожащим почерком: «Ищу маму Петрову Нину Ивановну, Строителей 14, кв. 83». «Кто видел Сашу Ковалёва, 12 лет, худой, в зелёной куртке?». «Семья Орловых, 4 человека, Рабочая 7. Отзовитесь». И рядом с каждой запиской, телефонный номер, и люди стояли у этой стены и читали, и набирали номера, но трубки не отвечали.
Женщина, молодая, лет двадцати пяти, с забинтованной головой, сидела на полу у стены и держала на коленях телефон с фотографией. Стекло треснуло, фото исказилось, но лица ещё различимы. Мужчина, женщина, двое детей. Она смотрела на фотографию и молчала.
К ней несколько раз подходили волонтёры, медики, полицейские. Предлагали еду, воду, одеяло. Она не реагировала. Сидела и смотрела на фотографию, и пальцы её, с обломанными ногтями, с ссадинами, держали смартфон бережно, нежно, как держат новорождённого.
Пожилая волонтёрка, Антонина Павловна, бывшая медсестра на пенсии, семидесяти лет, присела рядом на пол, покряхтывая. Молчала минуту. Две. Потом тихо спросила:
— Дочка, это твои?
Женщина чуть кивнула.
— Муж и дети?
Кивок.
— Не нашла их?
Молчание. Потом, едва слышно:
— Шестой этаж. Мы на шестом жили. Я на работе была. Ночная смена. А они дома.
Антонина Павловна положила руку на плечо женщины. Лёгкую, невесомую. Просто положила и не убирала. И они сидели так, две женщины, старая и молодая, у стены школьного вестибюля, среди записок и потерянных людей, и за окном падал снег.
***
На третий день из Заречного начали выносить тела. Вода, схваченная морозом, образовала ледяной панцирь толщиной в пятнадцать-двадцать сантиметров. Этого хватало, чтобы выдержать вес человека, но не хватало для техники, и спасатели работали пешком, с ломами, с пилами, с санями, на которых вывозили тех, кого вода убила и заморозила.
Тела находили повсюду. В квартирах первых и вторых этажей, прибитые потоком к стенам и потолкам. В подъездах, на лестничных площадках, где вода настигла бегущих. В автомобилях, вмёрзших в лёд, с водителями за рулём. В подвалах, в магазинах, в подземных переходах, в котельных. Тела плавали подо льдом, видимые сверху, и спасатели выпиливали их, и каждый раз, когда пила вгрызалась в лёд, и из-подо льда показывалось лицо, человеческое, застывшее, с открытыми или закрытыми глазами, те, кто стоял рядом, отводили взгляд, даже опытные, даже привычные.
Временный морг развернули в холодильном цехе мясокомбината на окраине Верхнего города. Тела укладывали рядами, и ряды росли, и к исходу третьего дня число подтверждённых погибших достигло тысячи четырёхсот, и счёт не прекращался.
Опознание проводили в соседнем помещении. Родственники входили по одному, по двое, и выходили с лицами, на которых невозможно задержать взгляд. Некоторые выходили и садились на землю, прямо на снег, и сидели, не двигаясь, минуту, пять, десять, пока за ними не приходили врачи. Некоторые кричали. Некоторые молчали и продолжали молчать дни и недели.
Психолог Марина Борисовна Колесникова, прибывшая в составе московской бригады экстренной психологической помощи, работала в пункте опознания с первого дня. Ей было сорок два года, и за пятнадцать лет работы она побывала в различных жутких местах. Но здесь масштаб превосходил всё, что она знала.