Она встречала людей на выходе из помещения опознания, и каждый из них был как открытая рана, к которой нельзя прикоснуться и нельзя не прикоснуться. Она говорила с ними, если они могли говорить. Она молчала с ними, если они не могли. Она держала за руки тех, кто падал. Она обнимала тех, кто плакал. Она стояла рядом с теми, кто кричал, и не отходила, и не закрывала уши, и принимала этот крик на себя, как принимает удар боксёрская груша, всем телом, всей поверхностью.
Вечером третьего дня она вышла на улицу, села на ступеньку крыльца, уронила голову на колени и заплакала. Тихо, без звука. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их, и снег падал на её волосы, и таял.
Коллега, Андрей, тридцатипятилетний психолог из той же бригады, вышел следом, сел рядом. Протянул ей пластиковый стакан с чаем.
— Мариш.
— Я в порядке.
— Нет, не в порядке. И я не в порядке. И никто здесь не в порядке. Выпей чай.
Она взяла стакан. Отхлебнула. Чай был сладкий, приторно сладкий, и от этой сладости защипало в горле.
— Андрюш, мне сегодня женщина сказала, знаешь, что? Она опознала мужа и сына. Обоих. Восьмилетнего сына. Она вышла, и я подошла к ней, и она посмотрела на меня и сказала: «А знаете, я ведь утром, перед тем как уйти на работу, не поцеловала Мишеньку. Он спал, и я не стала будить. Не поцеловала». И ушла. И всё.
Андрей молчал. Снег падал на его плечи, на стакан с чаем, на ступеньки крыльца.
— Давай посидим ещё минуту, — предложила Марина Борисовна. — А потом вернёмся.
— Давай.
Они сидели, и минута длилась вечность, и потом они встали и вернулись внутрь, к людям, которые нуждались в них.
***
Никифорова выписали на пятый день. Обморожение второй степени, пальцы сохранены, но два ногтя на правой руке сошли, и кожа на ладонях, нежная, розовая, как у младенца, шелушилась и трескалась от любого прикосновения. Ноги чуть в лучшем состоянии, так как ботинки спасли, но ступни ещё болели, и Влад ходил осторожно, ступая на пятки.
Он вышел из больницы в полдень. Солнце, впервые за пять дней, пробилось сквозь облака, и снег на крышах Верхнего города заблестел, и от этого блеска заболели глаза. Влад прищурился, постоял на крыльце, вдыхая морозный воздух.
Внизу, в долине, Заречный район выглядел иначе, чем пять дней назад. Вода ушла. Не сама по себе. Отчасти замёрзла, отчасти откачали, отчасти просочилась в грунт. На месте озера, которое пять дней назад плескалось между домами, лежала корка грязного льда, перемешанного с мусором, илом, обломками. Дома торчали из этой корки серыми, ободранными остовами, и на их стенах, на высоте третьего-четвёртого этажа, отчётливо виднелась ватерлиния, бурая полоса, отмечавшая максимальный уровень воды.
Частного сектора больше не существовало. На его месте расстилалось ровное поле, покрытое замёрзшей грязью, из которого торчали фрагменты фундаментов, обломки мебели, искорёженные остовы автомобилей, деревья с содранной корой. Церковь, которую Влад помнил белой, с зелёным куполом, потеряла купол и половину стены, и в проёме виднелось небо.
Мужчина сел в «УАЗ», который стоял у больницы, куда его пригнал Пашка, и поехал вниз, в Заречный. На спуске его остановил армейский пост.
— Зона ЧС. Проезд запрещён.
Влад показал удостоверение спасателя. Солдат посмотрел, козырнул и поднял шлагбаум.
Он ехал по улицам, которые знал наизусть, и теперь не узнавал их. Строителей, Рабочая, Советская, Пойменная. Названия остались, но улицы исчезли. Асфальт покрыт слоем ила и мусора. Кое-где провален, кое-где вспучен. Автомобили, вмёрзшие в грязь, стояли в самых невообразимых позициях. На крышах, на боку, друг на друге. Фонарные столбы покосились или легли. Деревья, голые, с содранной корой, торчали из грязи, как обломки мачт затонувшего корабля.
В домах работали люди в оранжевых жилетах. Поисковые группы. Они входили в каждую квартиру на первом, втором, третьем этаже, и на дверях, которые удалось открыть, ставили метки: «ПР» — проверено, «Т» — обнаружено тело, цифра, сколько. На одной двери Влад увидел: «Т — 4». Семья. Четверо.
Он остановил машину у дома на углу Строителей и Советской. Того самого дома, трёхэтажного, кирпичного, в котором погиб Козлов и мать детей. Дом просел. Стена, которая обрушилась, лежала грудой кирпича и шифера на замёрзшем грунте. Из-под завала торчала балка, почерневшая, мокрая, и Влад подумал, что, может быть, это та самая балка, которую он столкнул с тела мэра, нырнув в чёрную воду. А может, другая. Их много.