Горшенина не тронули. Он продолжал руководить регионом и появлялся на экранах телевизоров в куртке защитного цвета, которая стала его визитной карточкой. Журналисты писали о его мужестве. Президент публично благодарил за работу, а также назначил его в Москву на более высокую должность. Никто не спросил, куда он ехал в пять сорок шесть утра по серпантину Соколовой горы, и кто сидел рядом с ним на заднем сиденье чёрного внедорожника.
Никто, кроме Сергея, старшего охранника, который открывал ему дверцу машины той ночью. Но Сергей привык молчать, как молчали многие. За это ему платили.
Через два месяца после катастрофы Оксана Дроздова уволилась с «Региона-24». Ушла тихо, без скандала, без публичных заявлений. Просто написала заявление, положила на стол редактора и вышла. Редактор, Николай Палыч, лысый, грузный, с сигаретой за ухом, посмотрел ей вслед и покачал головой.
— Дура, — проговорил он вполголоса. — Молодая, талантливая. Карьеру себе сломала.
Лёша-оператор подал заявление на следующий день.
Оксана устроилась в небольшое независимое интернет-издание, где зарплата была втрое меньше, а свободы втрое больше. Через полгода она опубликовала расследование, в котором по минутам восстановила события той ночи. Звонок Маслова в МЧС в четыре тридцать одну. Бездействие дежурного Кравченко, не включившего сирену. Бегство Горшенина из города в пять сорок шесть. Его возвращение в девять утра, когда опасность миновала. Смена одежды. Появление перед камерами. «С первых минут лично координирую».
Расследование набрало четыре миллиона просмотров за первую неделю. Горшенин назвал его фейком. Пресс-служба выступила с опровержением. Оксану вызвали в прокуратуру для дачи объяснений. Она дала объяснения, предоставила записи, свидетельские показания, хронометраж, данные сотовых операторов. На неё возбудили дело о публичной клевете.
Горшенина назначили на новую должность в Москве через полгода.
***
Весной, когда снег растаял и температура поднялась выше нуля, Заречный район превратился в болото. Грязь, вонь, разложение. Дома, признанные аварийными, а таких оказалось большинство, сносили бульдозерами, и облака пыли поднимались над руинами, и в этой пыли, в этом прахе тысяч квартир, тысяч жизней, мелькали предметы. Игрушки, фотографии, кухонная утварь, обувь, книги. Всё ничейное, всё бывшее.
На месте снесённых кварталов разбили парк. Его назвали парком Памяти. Посадили деревья, проложили дорожки, поставили гранитный камень с высеченными именами. Уже девять тысяч семьсот сорок одно имя. Шрифт мелкий. Камень большой, но имён оказалось больше.
Имя Козлова высекли отдельно, на маленькой бронзовой табличке, прикреплённой к стене его дома, где он проживал.
Никифоров приходил к этой табличке каждый год, семнадцатого декабря. Стоял минуту, молча. Потом уходил.
Он вернулся на службу через три месяца после катастрофы. Два ногтя на правой руке так и не отросли нормально, и пальцы плохо сгибались в холодную погоду, и ступни ныли перед каждой переменой давления, как живые барометры. Но он работал. Потому что другой работы для себя не знал, и потому что каждый раз, когда он слышал слово «вода», в нём поднималось что-то тёмное, яростное, не позволявшее остановиться.
Татьяна встретила его дома, в день выписки, молча обняла и держала долго, несколько минут, и он стоял в прихожей, в расстёгнутой куртке, и чувствовал тепло её рук на спине, и её дыхание на шее, и понимал, что это тепло стоит больше, чем все награды, которые ему потом вручили. Орден Мужества, грамоту от президента, звание Почётного спасателя. Всё это лежало потом в ящике стола. А тепло Татьяниных рук он помнил.
На службе его встретили молча. Пашка пожал руку. Денис кивнул. Ермолаев обнял, коротко, по-мужски. Никто не произнёс громких слов. Все знали, что произошло, и все знали, что слова бессмысленны перед масштабом того, что каждый из них пережил.
Девочку Настю Воробьёву с её братом, ту, которую Козлов передал из полузатопленного дома за минуту до гибели, удочерила семья из Верхнего города. Ей исполнилось девять. Она ходила в школу, получала четвёрки по математике и пятёрки по рисованию, и иногда, ночами, просыпалась от кошмаров, в которых вода поднималась по ступеням, и чужие руки несли её к свету, и голос, мужской, тихий, говорил: «Держись. Крепко. Не отпускай».