— Через канцелярию, — повторил Кудрин. — Я подавал. Дважды. В октябре и в ноябре. Знаете, что мне ответили? «Принято к сведению». К сведению, Валерий Николаевич.
Семёнов выдержал паузу. Затем аккуратно снял руку с локтя Кудрина, одёрнул пиджак и посмотрел ему в глаза.
— Олег Ростиславович. Я тебя уважаю. Ты хороший инженер. Но если ты сейчас подойдёшь к губернатору с этой бумажкой, ты создашь проблему. Не плотине. Себе. Ты меня понимаешь?
Кудрин молчал. Ветер шевелил лист бумаги в его пальцах.
— Понимаю, — проговорил он наконец.
Кудрин опустил глаза на свёрнутый лист. Красные пометки, подчёркнутые дважды цифры, кривые на графике, которые он чертил от руки, по вечерам, сидя за кухонным столом, пока жена Лена гладила бельё и поглядывала на него с молчаливым беспокойством. Она не понимала, что именно его тревожит, но видела, как он бледнеет, возвращаясь с работы, как не может уснуть, как встаёт ночью и садится у окна, глядя в темноту, в сторону ущелья, где ничего не видно, только чёрный провал между двумя горными склонами.
— Олег, ну что опять? — спрашивала она.
— Ничего. Спи.
— Ты сам-то поспи хоть раз нормально.
Он не спал. Лежал и слушал ночную тишину, и в этой тишине ему чудился звук, далёкий, почти неуловимый, как будто что-то где-то скрипит, стонет, сдвигается на долю миллиметра. Это была не плотина. Это был он сам, его нервы, натянутые до звона.
А может, и плотина тоже.
Он не мог знать наверняка. В этом и была главная мука.
— Вот и хорошо. На планёрке в понедельник обсудим. Я лично возьму на контроль.
Семёнов развернулся и зашагал к машинам, где Горшенин уже прощался с Балашовым, крепко, по-мужски тряся ему руку.
— Спасибо, Геннадий Фёдорович. Молодцы. Так держать.
— Благодарим за визит, Аркадий Петрович. Всегда рады.
Козлов уже сидел в машине, откинув голову на подголовник, закрыв глаза. Двигатель работал, печка гнала тёплый воздух, и мэр думал о трубе на углу Лесной и Советской.
Водитель мэрского внедорожника, Миша, молодой крепкий парень с короткой стрижкой, обернулся к заднему сиденью.
— Виктор Сергеевич, может, радио включить?
— Нет, — не открывая глаз, ответил Козлов.
Помолчали. Миша барабанил пальцами по рулю.
— А правда, что плотина может прорваться?
Козлов открыл один глаз.
— С чего ты взял?
— Да так. Жена читала в интернете. Какой-то блогер писал, что плотина старая, что бетон разрушается, что если землетрясение или ещё что, то всё, привет.
— Блогеры много чего пишут, — закрыл глаз обратно мэр. — Не читай блогеров.
— Ну а если серьёзно?
— Если серьёзно, то мне сейчас нужно думать не о плотине, а о том, почему в Заречном районе снег не чищен вторую неделю и почему подрядчик Сивцов купил себе третий «Лексус», а на уборку у него, видите ли, денег нет. Вот об этом мне надо думать.
Миша кивнул и замолчал. Кортеж выехал с территории ГЭС на дорогу, идущую вдоль ущелья, и Козлов, не открывая глаз, чувствовал, как машина плавно берёт поворот за поворотом, спускаясь к долине. Он задремал, и ему снилась труба на углу Лесной и Советской, которая лопалась, и из неё хлестала вода, горячая, ржавая, и вода заливала перекрёсток, и люди бежали, а он стоял посередине и не знал, что делать.
Кортеж тронулся. Чёрные внедорожники один за другим проехали по гребню плотины, мимо парапетов, мимо фонарных столбов с ледяной коркой на плафонах, и свернули на дорогу, ведущую вниз, в долину, к городу.
Кудрин стоял на площадке и смотрел им вслед. Лист бумаги в его руке мялся на ветру. Потом он сложил его, сунул во внутренний карман куртки, повернулся и пошёл обратно к подножию левобережного устоя, где его ждала незаконченная работа.
Облака над ущельем темнели. А на проходной ГЭС, в маленькой будке с электрообогревателем, охранник Василий Ильич Тарасов записывал в журнал время отъезда губернаторского кортежа. Аккуратным, разборчивым почерком. Тарасов служил на проходной одиннадцатый год и вёл журнал с дотошностью архивариуса. Время прибытия, время убытия, номера машин, фамилии посетителей. Он закрыл журнал, задвинул его на полку и посмотрел в окно, на площадку.
Кудрин шёл обратно к левобережному устою. Шёл медленно, сунув руки в карманы, чуть сутулясь. На полпути остановился, обернулся и посмотрел вверх, на плотину. Стоял так с полминуты, запрокинув голову. Потом опустил взгляд и пошёл дальше.