Тарасов проводил его глазами. Включил чайник. За окном начал падать мелкий снег, сухой, колючий, похожий на соль.
***
К вечеру небо затянуло полностью. Горизонт исчез, и мир сузился до узкой полоски дороги, до жёлтого конуса фонарей, до ближайших деревьев, чьи голые ветви раскачивались всё сильнее.
Ветер пришёл около восьми вечера, сначала порывами, потом ровно, напористо, и температура начала падать. Столбик термометра на стене проходной Крутоярской ГЭС, электронный, в металлическом кожухе, показывал минус четыре в девять часов, минус семь в одиннадцать, минус двенадцать в час ночи. Ветер гнал позёмку вдоль гребня, выл в стальных конструкциях водосброса, бился о бетон, заворачивал ледяную крупу в спирали.
Ночная смена заступила в десять. Диспетчер Сергей Маслов, тридцати двух лет, спокойный, дотошный, из тех, кого коллеги называют «занудой» и при этом доверяют безоговорочно, расположился у своего пульта и начал обход параметров. Экраны мониторов мерцали зелёным. Уровень верхнего бьефа, пятьсот тридцать девять метров, нормальный подпорный уровень. Давление в водоводах, в допуске. Температура обмоток генераторов, норма. Вибрация рабочих колёс, допустимые пределы. Всё зелёное. Всё штатно.
Маслов налил себе чаю из термоса, обхватил кружку ладонями и посмотрел на часы. До конца смены оставалось восемь часов.
В диспетчерской стояла та особенная ночная тишина, которая бывает на объектах непрерывного цикла. Не настоящая тишина, потому что гул турбин не прекращался ни на секунду, а скорее привычная тишина, тишина рутины, когда все звуки знакомы и не требуют внимания. Мужчина знал каждый из этих звуков. Низкое, ровное гудение генераторов. Щелчки реле на пульте, ритмичные, как метроном. Далёкий посвист вентиляции. Позвякивание ложечки в кружке Нины Васильевны, которая размешивала сахар вот уже двадцать лет одним и тем же движением, круговым, четыре оборота по часовой стрелке.
Нина Васильевна сидела за резервным пультом, в своём привычном кресле, откинув голову, полуприкрыв глаза. Она не спала. Она дремала тем полусном, которым умеют дремать только опытные операторы ночных смен, когда тело отдыхает, а ухо продолжает ловить каждый нештатный звук, каждый щелчок, каждое отклонение в привычной симфонии работающей станции.
— Нина Васильевна, — позвал Маслов негромко.
— М-м?
— Вы помните наводнение в восемьдесят третьем? Когда водохранилище переполнилось и пришлось открывать водосбросы?
Женщина открыла глаза. Посмотрела на него поверх очков.
— Помню. Мне двадцать четыре года было. Я тогда только-только устроилась, после техникума. Три дня не спали. Балашов, тогда ещё не директор, бегал по галереям мокрый с ног до головы, матерился так, что стены краснели. Но плотина выдержала.
— А страшно было?
— Страшно? — помолчала женщина. — Нет, Серёжа. Страшно не было. Тревожно, да. Но страшно, это когда ты не понимаешь, что происходит. А мы понимали. Мы знали показания, знали запас прочности, знали, что делать. Страшно тем, кто внизу. Кто ничего не знает и ни на что не может повлиять.
Она снова прикрыла глаза. Маслов посмотрел на монитор. Всё зелёное. Всё штатно.
Пока ещё.
И вдруг на соседнем мониторе высветилось предупреждение. Жёлтая рамка, мигающая. Маслов поставил кружку, подвинулся к экрану. Датчик фильтрации на горизонте сто двадцать, левобережный устой. Показания выше верхней границы нормы на двенадцать процентов.
Маслов открыл журнал предыдущих смен. Перелистал записи. Этот датчик уже мигал жёлтым трое суток. Дневная смена отметила: «Повышенные показания фильтрации. Сезонные колебания. Принято к сведению». Подпись начальника смены.
Маслов задумчиво побарабанил пальцами по столу. Позвонил обходчику.
— Андрей, ты где?
Голос Журавлёва прорезался сквозь шум ветра в динамике:
— На галерее, отметка сто пятьдесят. Проверяю дренажные каналы, как ты просил.
— Что там?
Пауза. Маслов услышал, как Журавлёв шлёпает по воде.
— Серёга, тут мокро. Мокрее, чем обычно. На стыке четвёртого и пятого блоков вода прямо сочится. Не капает, а сочится. Жёлоб переполнен.
Маслов сжал губы. Посмотрел на монитор. Жёлтая рамка продолжала мигать.