— Ладно. Спустись на сто двадцать, проверь датчик фильтрации. Там тоже жёлтый.
— Понял.
Маслов сделал запись в журнале: «01: 47. Повышенная фильтрация на отметках 120 и 150. Обходчик направлен на проверку. Рекомендуется осмотр силами гидротехнической службы в утреннюю смену». Подумал, добавил: «Срочно».
Перечитал. Зачеркнул «Срочно». Написал: «Необходим осмотр в первоочередном порядке».
Положил ручку. Снова взял кружку. Чай остыл.
***
К трём часам ночи температура опустилась до минус семнадцати. Ветер усилился до двадцати метров в секунду и ревел в ущелье, как живое существо, огромное и злое. Тросы подъёмных кранов на площадке звенели, и этот звон, высокий, пронзительный, проникал даже сквозь толстые стены машинного зала.
Андрей Журавлёв поднялся из галерей, промокший, замёрзший, с красными от холодной воды руками. Зашёл в диспетчерскую, сел на стул у стены, стянул каску и провёл ладонью по мокрым волосам.
— На сто двадцатой хреново, — сказал он без предисловий.
Маслов обернулся.
— Насколько?
— Жёлоб затоплен. Вода на полу, сантиметров пять. Я прошёл до смотровой ниши, и там… Серёга, там бетон мокрый не снаружи. Он мокрый изнутри. Я приложил руку, и он тёплый. То есть вода идёт не с поверхности, она идёт из глубины тела.
Маслов молча смотрел на него.
— И на стыке четвёртого и пятого блоков трещина расширилась. Я замерял в прошлый раз, две недели назад, семь миллиметров. Сейчас одиннадцать. Четыре миллиметра за две недели, Серёга.
Маслов повернулся к пульту. Жёлтая рамка на мониторе сменилась оранжевой. Показания фильтрации выросли ещё на шесть процентов за последние два часа.
— Я звоню Балашову, — произнёс Маслов.
— Ночью? Он тебя убьёт.
— Пусть убивает.
Диспетчер набрал номер. Гудки шли долго. Наконец трубку подняли, и сонный, недовольный голос директора проскрипел:
— Да?
— Геннадий Фёдорович, это Маслов, диспетчер ночной смены. У нас аномальный рост фильтрации на левобережном устое. Горизонт сто двадцать, показания превышают норму на двадцать процентов и продолжают расти. Обходчик зафиксировал расширение трещины на стыке четвёртого и пятого блоков. Рекомендую вызвать аварийную бригаду гидротехников.
Тишина на том конце. Потом Балашов откашлялся.
— Маслов, ты понимаешь, который час?
— Да, Геннадий Фёдорович.
— Фильтрация на устое растёт каждую зиму. Это термический фактор, бетон реагирует на перепад. Кудрин мне весь мозг этим съел. Запиши в журнал, утром разберёмся.
— Геннадий Фёдорович, обходчик говорит, бетон мокрый изнутри. Вода идёт из глубины тела.
Пауза.
— Маслов, ты гидротехник?
— Нет, но… — Вот и не лезь. Запиши. Утром вызову Кудрина, пусть смотрит. Всё, спокойной ночи.
Связь оборвалась.
Маслов положил трубку и посмотрел на Журавлёва. Тот сидел, упёршись локтями в колени, и молча качал головой.
— Записывай, — произнёс Журавлёв.
— Записал. Что ещё я могу?
Журавлёв не ответил. Встал, надел каску и пошёл обратно в галерею. В дверях обернулся.
— Если что, я на сто двадцатой. Буду смотреть.
— Если что, — повторил Сергей.
Он остался один. Мониторы мерцали. Ветер выл. Плотина гудела, и сквозь привычный гул турбин пробивался ещё один звук, тонкий, едва уловимый, как пение натянутой струны. Маслов наклонил голову, прислушиваясь. Звук шёл снизу, из-под пола, из самого тела бетонной дуги, и в нём чудилось что-то новое, что-то, чего раньше не слышалось в ночных шумах станции.
Он снял телефонную трубку и позвонил на проходную.
— Василий Ильич, это Маслов. Кудрин не приехал ещё?
— Нет, Серёжа. Ждёшь его?
— Жду. Как появится, пусть сразу в диспетчерскую.
— Понял. Что у вас там? Я тут слышу что-то. Вибрация какая-то, даже в будке чувствуется.
Мужчина помолчал.
— Не знаю, Василий Ильич. Надеюсь, ничего. Но вы, на всякий случай, если что-то пойдёт не так, не ждите. Уходите на правый берег. Сразу.
Тарасов на том конце тоже помолчал.
— Серёжа, ты меня пугаешь.
— Я себя тоже пугаю. Хорошей ночи, Василий Ильич.
Маслов положил трубку.
Сергей откинулся в кресле и потёр лицо обеими ладонями. Щетина царапала пальцы. Он подумал о жене Свете, которая спала сейчас в их квартире на улице Чкалова, в Верхнем городе, на четвёртом этаже, и рядом с ней, на приставленной к кровати детской кроватке, спала Машенька, одиннадцать месяцев, и она, наверное, посапывала, как делала всегда, тихо, по-щенячьи, и Света лежала на боку, повернувшись к ней лицом, и одна рука свешивалась к кроватке, касаясь пальцами одеяльца. Мужчина видел эту картину так отчётливо, словно стоял рядом, и от этой ясности ему стало нехорошо, потому что ясность была неуместной, потому что ему нужно было думать не о жене и дочке, а о датчике, который горел оранжевым, и о бетоне, который мок изнутри.