Мужчина положил ладонь на стол. Столешница мелко вибрировала, и вибрация эта чуть изменилась, стала неровной, словно к ровному ритму турбин примешался ещё один ритм, сбивчивый, чужой.
Он посмотрел на монитор. Оранжевая рамка датчика фильтрации мигнула и сменилась красной.
***
В четыре часа двадцать три минуты Журавлёв вызвал его по рации. Голос обходчика звучал иначе. Не просто встревоженно. Голос дрожал.
— Маслов. Маслов, ответь.
— Слышу.
— Спускайся на сто двадцатую. Сейчас же.
— Что там?
— Приходи и увидишь.
Сергей передал пульт второму оператору, пожилой Нине Васильевне, которая дремала в кресле у резервного монитора, находясь на второй смене подряд, коротко объяснил ситуацию, и побежал. Лифт спускал его в чрево плотины, и с каждым десятком метров вниз звук менялся, нарастал, густел. Когда двери открылись на отметке сто двадцать, Маслов услышал воду. Не капель. Не сочение. Поток.
Галерея, которую он помнил сухой, с аккуратным жёлобом и редкими каплями на потолке, превратилась в ручей. Вода стояла по щиколотку, мутная, желтоватая, и двигалась, текла в сторону дренажных решёток, которые уже не справлялись. Лампы дневного света гудели, и в их мертвенном мерцании мокрый бетон стен блестел, как отполированный.
Журавлёв стоял в конце галереи, у смотровой ниши, и светил фонарём в стену. Луч выхватывал трещину. Она шла вертикально, от пола до потолка, раскрываясь книзу, и из неё, из этой чёрной щели в бетоне, била вода. Не сочилась, не капала. А именно била, с напором, веерообразной струёй, ударяясь в противоположную стену и рассыпаясь брызгами.
— Вот, — повёл фонарём Журавлёв. — Это полчаса назад открылось. Давление растёт. Слышишь?
Маслов слышал. Помимо шума воды, из глубины трещины доносился звук, похожий на скрежет. Бетон двигался. Что-то в гигантском теле плотины смещалось, перераспределялось, и эта трещина, шириной уже в два, а то и три сантиметра, расходилась на глазах.
— Уходим, — приказал Маслов.
— Что?
— Уходим. Наверх. Сейчас.
Они побежали к лифту, разбрызгивая воду. Сергей схватил рацию.
— Нина Васильевна! Нина Васильевна, ответьте!
Треск. Потом голос:
— Слушаю, Серёжа.
— Объявляйте аварийную тревогу. Немедленно. Разрушение тела плотины на левобережном устое, горизонт сто двадцать. Вызывайте все службы. И звоните в МЧС.
— Серёжа, ты уверен?
— Нина Васильевна, делайте!
Лифт поднял их на отметку двести, к машинному залу. Здесь гул турбин стоял привычный, ровный, и ничто, казалось, не говорило о беде. Но Маслов чувствовал ногами, как изменилась вибрация пола. Она стала ощутимо сильнее, и в неё вплёлся ритмичный толчок, будто кто-то внизу, в глубине, бил кувалдой по стене.
Сирена взвыла в четыре тридцать одну. Резкий, пронзительный звук заполнил машинный зал, коридоры, лестничные клетки. Рабочие ночной смены, те немногие, кто находился на станции, вскакивали, хватали куртки, каски.
Маслов вбежал в диспетчерскую. Нина Васильевна стояла у пульта, бледная, с трубкой в одной руке и чашкой в другой. Чашку она, кажется, не замечала.
— МЧС на линии, — сообщила она. — Что им говорить?
Маслов взял трубку.
— Это диспетчер Крутоярской ГЭС, Маслов. Аварийная ситуация. Активное разрушение тела плотины на левобережном устое. Прошу немедленно организовать оповещение и эвакуацию посёлка Белокаменный, а также населённых пунктов ниже по течению реки Студёной.
— Принято, — звучал на том конце линии голос, казалось, профессионально, бесцветно. — Уточните масштаб угрозы. Это частичное разрушение или… В этот момент пол ушёл из-под ног. Не качнулся. Не вздрогнул. Именно ушёл, как палуба корабля на волне, и Маслов рухнул на колени, успев схватиться за край стола. Нина Васильевна упала на стул. Чашка разлетелась о пол. Мониторы мигнули, погасли, вспыхнули снова. Все рамки на экранах горели красным.