— Вы не могли бы навестить его? — не стал больше тянуть и Юра. — Это было бы для него очень полезно. В смысле морального состояния.
Тут пришлось призадуматься. Внешне это могло выглядеть как прикидка времени визита, поиски подходящего «окна» в жестком регламенте начальника стройки, но на самом-то деле именно тогда впервые подумалось: «Мог бы догадаться и сам, товарищ начальник!»
— Ты заходи ко мне в половине шестого — вместе и поедем, — сказал Юре, вспомнив, что от шести до восьми вечера он свободен.
Но у парня были еще и свои соображения.
— Вообще-то лучше бы без меня, Борис Игнатьевич, — сказал он. — А то отец сразу поймет, что это я… организовал.
— Все продумал!
— Так полагается, когда идешь к начальству.
— Хорошо, ждите меня вечерком, от семи до восьми. На водку не траться — пить не буду…
И вот он шел теперь к Густовым.
Открыла ему хозяйка — Зоя Сергеевна. В прихожей он увидел удочки и спиннинг, и этим определился первый вопрос к больному:
— Ну так когда же на рыбалку, Николай Васильевич?
Хозяин же пребывал пока что в растерянности. Дело в том, что, услышав в прихожей голос начальника стройки, он быстренько вскочил с постели, начал натягивать брюки, затем стал искать рубаху, но так и не нашел ее — остался в пижамной куртке. От всей этой торопливости он неожиданно запыхался, что особенно сильно и смутило его: предстать перед начальством в таком болезненном, почти загнанном виде было обидно.
Ответил он все же уверенно:
— Думаю — через недельку, Борис Игнатьевич.
— Вот это разговор!
Тут на помощь пришла Зоя и рассадила всех по местам — гостя на стул, хозяина — на свою койку.
— Вот это разговор! — повторил Острогорцев. — А то вдруг узнаю: заболел Густов-старший. Не поверил. Решил сам проверить.
— Правильно, что решили, — проговорил Николай Васильевич. — У нас могут и лишнего наговорить.
— В самом деле, что-то я не припомню… или память стала подводить? — Острогорцев и сам заметил, что слегка пококетничал насчет своей памяти. — Не помню, чтобы вы хворали когда-то.
— На вашей стройке не было — это точно, — подтвердил Николай Васильевич не без удовольствия.
— Что врачи говорит?
— Я понял так, что они меня решили на профилактику поставить. Как старый бетоновоз.
— Ну вот теперь мне все ясно! Профилактика — вещь полезная. Потому что впереди у нас самый трудный и самый главный год, и на нас теперь слишком много народу смотрит — и сверху, и снизу, и со всех боков…
Николай Васильевич чувствовал себя неловко и как хозяин. Он извинился и позвал Зою, чтобы она собрала на стол: время-то ужинное. Но гость остановил и хозяина, и появившуюся тотчас хозяйку.
— Пожалуйста, не хлопочите, Зоя Сергеевна, — сказал он. — Мне еще с ленинградцами ужинать предстоит, Там будут и тосты.
— Это в официальной обстановке, а тут в домашней, — все еще пытался хозяин соблюсти этикет.
— Водка и коньяк везде одинаковые, от них везде хмелеешь. И никуда от них не денешься. Ты — хозяин, у тебя гости. Бывает, что и высокие гости.
— Так вот я и говорю… — усмехнулся Николай Васильевич.
— Нет-нет, пощадите и меня, и себя. Вам, я думаю, тоже не стоит.
— Вообще-то правильно, — согласился хозяин. И успокоился.
И наступила заминка.
Острогорцев пожалел, что не расспросил Юру поподробнее, о чем тревожится, из-за чего переживает Густов-старший. Надо было не отпускать Юру так сразу. Однако по-другому не получается: все время перед глазами и вокруг толпится народ. С одним разговариваешь, другой через его плечо тянется и тоже просит выслушать. Так и живешь. Вроде бы начальник, а сам себе не хозяин. Люди идут и идут, приносят с собой вопросы и жалобы, и каждого надо выслушать, и по каждому вопросу принять решение, да еще и не очень затягивать, чтобы освободить мозг для новых вопросов и решений. С Юрой тоже так было. Принял решение — «Ждите меня вечером», — запомнил это для себя и продолжал выслушивать других, высказываться по другим поводам.
Ну что ж, надо принимать решение и теперь.
Чтобы не хитрить, не дипломатничать и не тянуть понапрасну время, спросил прямо:
— Ну а что же все-таки тревожит вас, Николай Васильевич? Если вот так, по-мужски спросить.
Николай Васильевич вздохнул. Он понял, что ему выпадает редкий случай напрямую высказать главному начальнику свои душевные волнения и сомнения. Другой такой возможности, пожалуй, уже не дождешься: одно слово Острогорцева — и пусть потом дорогой Мих-Мих что угодно предлагает, ничего он уже не изменит. Да, надо собраться с духом и откровенно сказать: не хочу на пенсию!