— Так ведь слишком многие берутся перевоспитывать. Разве не заметил?
— Допустим, заметил.
— Вот видишь. Ты говоришь: я не имею права быть руководителем, а те, кто тебя и меня стараются перевоспитать, те имеют? Молчишь… Тогда сиди и молчи, не брыкайся, как молодой конь. Давай возьмем еще по паре грамм. Бр-р… Огурца бы соленого. Я раньше ставил на зиму капусту на балконе. В эту пору была бы в самый раз. Теперь нет ни капусты, ни жены, ни дочки… Тоже скажешь — не с моим характером иметь семью? Может быть, может быть… Но я вот что скажу: дело не в характере, а в том, повезет человеку или не повезет. Возьми великих людей. Думаешь, в одно время с ними было мало талантливых, даже более талантливых, чем эти самые великие? Голову наотрез — было, и навалом. Но одному везло ну, правильную позицию занял, успел ко времени, попался на глаза влиятельному человеку, у которого как раз кончился приступ мигрени и потому было прекрасное настроение, — и вот тебе, получай. Положительный отзыв, известность, слава. А потомкам некогда разбираться в запутанных делах своих предшественников, они принимают на веру их оценки, и великие переходят из поколения в поколение как святая реликвия, те же, не менее талантливые, окутываются архивной пылью, пока совсем не зарастут тиной времени.
— И тут ты неправду говоришь, уважаемый Гена Шлык. Все бывает в жизни, да. Мы тоже кое-что читали, тоже учились в школе. И знаем, что ко многим великим людям слава приходила только после смерти. Примеров сколько хочешь — импрессионисты, Радищев, Ползунов…
— Тут я, видать, немного загнул — сдаюсь. Вон видишь, книги только по программированию, других не читаю.
Он закурил — перестал наконец жевать, сидел немного разморенный, веки прикрывали глаза, прятали их болезненный блеск. Какое-то мгновение в комнате стояла тишина, затем Шлык приподнялся, потянулся рукой к бумажонке, на которой был нарисован женский профиль.
— Видел произведение искусства? — спросил, разглядывая рисунок.
— Видел. Кто рисовал: ты?
— Я, кто ж еще. По памяти свою жену. Красивая женщина. Тоже хотела меня перевоспитать. Она меня или я ее — неизвестно. А знаешь, когда соберутся в одной семье два воспитателя — толку не будет. Но я не про жену хотел сказать. Про то, что когда-то собирался стать художником. Подожди, не спеши, сам отвечу на твой вопрос. Не стал, потому что не прошел по конкурсу. Нет, ты понимаешь, — внезапно с таким-то веселым злым удивлением воскликнул он и стукнул кулаком по столу, — так мне не везет в жизни, что хоть пиши жалобу в канцелярию всевышнего. Ей-богу, правда. Вот не везет, и все. Мы с одним парнем были кандидатами на место в художественном институте. И, конечно, берут его — мне показывают на дверь. И так всегда. Поэтому справедливость нужна мне как воздух. А ты говоришь…
— Не мне тебя учить — ты старше, и вообще, — тихо, словно обращаясь не к Шлыку, а к себе, заговорил Сергей. — Но это как на автобусной остановке: замечал когда-нибудь? — стоишь, стоишь, идут один за одним троллейбусы, а твоего автобуса нет и нет. Ты ждешь троллейбуса, а тут как назло несколько автобусов подряд, троллейбусы же будто сквозь землю провалились. Вот так и мы бросаемся, нервничаем, бегаем с места на место, хотя нужно было бы спокойно ждать на остановке, и все. По себе знаю. Начинаешь думать, про против тебя все силы природы. Сами себя де можем привести в порядок, а от других требуем справедливости. Это называется по-разному, и все же одинаково неутешительно: нахлебничество, повышенные требования к жизни, эгоизм и, наконец, подлость, подонство. Обыкновенное подонство, когда начинаешь всем завидовать, на всех злиться, в каждом видеть врага и к каждому относиться как к врагу. На кой хрен нужно было тебе паскудничать, вредить группе? На черта тебе сдалась докладная, которую ты подсунул Дмитровичу? Тоже искал справедливости? Но что-то очень уж похожа твоя справедливость на самую обыкновенную подлость. Подожди, дай мне сказать… Все мы жаждем как можно большего порядка в жизни, нас просто лихорадка трясет от грубости продавца, недобросовестности официантки, безответственности бюрократа, которого приходится лишний час ждать в приемной, мы возмущаемся чужой халатностью и недисциплинированностью, зато охотно все это прощаем самим себе, Вот, вот где беда. Твоя и моя — в нетребовательности к себе. Скажешь, известная истина, банальность ладно, пускай банальность. Но, став банальностью, всё это тем не менее не перестает быть истиной, уважаемый Генадь Шлык. И, может, ты бы дорос до весьма высокого кабинета, до персональной машины, если б не стал таким занудой, обыкновенным подонком, не способным понять, куда завела твоя глупая, гипертрофированная, чисто детская обидчивость, или, как ты говоришь, самолюбие. И даже сейчас не можешь сообразить, что, как блудливый кот, гадишь там, где живешь…