Все же не сдержался, завелся, сбился на обвинительную речь — ну и черт с ним, зато сказал, что думал.
— Ты зачем ко мне приперся? — Шлык посматривал на него узенькими щелочками близоруких глаз, и Сергей насмешливо подумал: посмотрите, как страшно — гневный взгляд за витриной толстых стекол! Только не пронимает!
— Вот так ты приходишь просить помощи? Работа тебе нужна? Вот тебе работа! — Шлык выбросил вперед руку со сложенным кукишем.
— Да нет, ты неправильно меня понял, — улыбаясь сказал Сергей. — Я пришел просить другого — чтоб ты взял назад свою докладную. Правда, правда, Гена. Ну хватит — сделал гадость, теперь исправь ее.
Шлыка Сергей не боялся. Не потому, что считал себя крепче, сильнее его, просто не боялся, и все. Возможно, смелости ему придавало превосходство человека, который отстаивает правду.
Но вдруг в лице Шлыка что-то изменилось, раздулись и затрепетали ноздри, губы искривились и мелко затряслись, словно бедняга сейчас расплачется, и Сергей не то что испугался, а почувствовал себя как-то неловко.
— Ты что, Гена, ты что? — Теперь ему было не до смеха: Шлык подхватился на ноги, с силой рванул дверь и глухо выкрикнул:
— А ну вали отсюда! Вали, покуда цел!
Сергей встал, пожал плечами, постарался проговорить благодушно, как бы успокаивая Шлыка:
— Да что ты, будто муха какая тебя укусила? Мы ж говорили как воспитанные люди, выпивали, закусывали. Что ты такое увидел в моих словах? Сам подумай: какая тебе радость, если разгонят группу? Люди же про тебя слова доброго не скажут.
— Ты выйдешь сам или помочь? — Слова Сергея никак его не задели, не произвели никакого впечатления, он даже и не слышал их, охваченный слепой безрассудной злостью, что тяжело давила ему на виски, на плечи — так, что руки сейчас весили по пуду, и стоило только поднять их, опустить на голову гостя, как та сразу сплющится, словно от удара кузнечного молота.
— Путь переговоров, значит, не получился. — Сергей подошел к вешалке, надвинул на лоб коричневую, из крашеного кролика шапку, натянул на плечи легкую, на синтетическом меху куртку. Теперь, когда отступление из этой берлоги было не таким уж сложным, он снова осмелел и решил на прощание еще кое-что сказать хозяину.
— Хорошо, я сейчас уйду, и вряд ли мы когда-нибудь еще с тобой увидимся, чему я, конечно, очень рад. Но когда ты успокоишься, попробуй все же хоть на минутку стать не поганцем, а нормальным человеком. И тогда ты не пойдешь — полетишь к Дмитровичу за своей гадюкой-докладной, приползешь к нам в группу на коленях и будешь…
Тут Сергей вынужден был остановить поток слов и со всей ловкостью, на какую только был способен, выскочить за дверь, да еще как можно плотнее прикрыть ее за собой, потому что. Шлык стремглав бросился к столу, ревя от злости, схватил бутылку с минеральной водой и швырнул ее в Сергея, или, точнее, в то место, где только что стоял Сергей. Бутылка стукнулась о притолоку, со звоном разлетелась на осколки, Сергей же в это время с грохотом, как когда-то в детстве, мчался вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. И только оказавшись во дворе, он громко, во весь голос расхохотался, так что от него стремглав бросился в сторону перепуганный кот, а пожилая супружеская пара, мирно прогуливавшаяся перед сном, в недоумении остановилась.
— Ой, спасите, — стонал от смеха Сергей. — Позорное изгнание посла, нападение на голубя мира, ой, не могу.
Однако смех резко пошел на спад, едва он представил, что случилось бы, если бы Шлык не промазал, а попал туда, куда намеревался, — в его, Сергееву, голову.
Шлык в это время дрожащими руками налил себе полстакана водки, выпил и, ломая спички, закурил. По мере того как к нему возвращалась способность рассуждать, в сердце стало проникать и укрепляться ощущение отчаяния. Боже, боже, что это с ним происходит — что ни год, то все тяжелей, все паскудней на душе. А теперь и вот до чего дожил — до вспышки бешенства, до умопомрачения, когда отказывается служить разум, затуманенный невыносимой злобой, болезненной обидой на весь мир, который не желает поворачиваться к Шлыку светлой стороной, с пониманием и сочувствием. Приходит длинноволосый балбес, хиппи — и начинает поучать, издеваться. Жаль, что не попал в него бутылкой… Ну, а угодил бы, что доказал бы и себе, и этому «перевоспитанному» рыцарю Антонины? Чем, скажите, сумела она приворожить его, переманить на свою сторону?.. Почему даже он, Сергей Тимченко, никем не уважаемый, ненадежный лоботряс, прибивается к группе, не обращает внимания ни на какие нападки, на несправедливость, с какой обошелся с ним Дмитрович, и не хочет отстать от них, даже твердо зная, что группа распадется через неделю-другую? Чего же он, Шлык, не сумел уяснить из того, что так просто дается другим? Он же не дурак, прекрасно знает свое дело, понимает людей и может наперед угадать их желания и мысли — вон как угодил Дмитровичу и, наоборот, как насолил Антонине и всей группе, однако что-то слишком уж важное всегда все же ускользало от него, проходило мимо глаз, на это важное он не обращал внимания, считал второстепенным, мелким, несущественным. Но что, что это?