Шуканов еще раз провел карандашом по волосам, и Метельский умолк, пытаясь представить, какое впечатление произвела на того его исповедь. Он даже слегка тревожился, потому что, ничего не утаивая, покаялся в «партизанщине», какую развел втайне от Дмитровича, в том, что иной раз намеренно задерживал работы, которые не имели отношения к отделу электроников и программистов.
— Но план на этих работах выполнялся? — поспешно спросил Шуканов и цепким, исподлобья взглядом взглянул на Метельского.
— Не всегда… Хотя электроники постоянно перевыполняли…
— Все рассказали, Богдан Вацлавович?
— Да вроде бы больше нечего — все как на духу.
— Если так, то я вам сразу скажу — в главном мы вас поддержим. Поддержим идею, поскольку за нею будущее, она давно уже висит в воздухе, об этом говорят на всяческих совещаниях, да и пресса выступает за централизованное управление электронно-вычислительной техникой, — тут, значит, и нас и вас подпирает, или, вернее, подгоняет технический прогресс. Что же касается управления, то боюсь сказать что-либо конкретное. Ваш начальник имеет право потребовать, чтоб был наведен порядок в смысле однородности структуры.
— Артем Петрович, уважаемый вы мой, все это я прекрасно понимаю. Дмитрович собирается выдать приказ о ликвидации группы программистов, он сделает это через две недели — и формально все будет по закону. Но фактически, фактически? Согласно этому приказу довольно большая группа людей, сплотившихся в дружный коллектив и начавших давать прибыль, людей, которые делают полезное дело, потерпит непоправимый моральный ущерб, и в этом — существенный воспитательный момент…
Он увидел, как приоткрылись обветренные губы Шуканова, обнажая крупные желтоватые зубы. И первый же рассмеялся.
— Вот как! Оказывается, урок пошел на пользу, — сказал Шуканов. — И хоть вы сейчас не парторг, но воспитательный момент из виду не упускаете.
— Где тут упустишь, если он сам каждый день о себе напоминает…
— Как вижу, у вас есть какой-то план. Выкладывайте.
— План появится после того, как у нас побывает журналист. Хочется, чтоб вы прислали кого-нибудь.
— А моя кандидатура не подходит?
— Не осмеливался просить, думал…
— Хитрить стали, товарищ Метельский? Раньше за вами такого не наблюдалось.
— Это не хитрость, Артем Петрович, осторожность.
— Может, и так. Хотя я стою за точность формулировок — профессиональная привычка.
— Точность формулировок, насколько я понимаю, привилегия не одних журналистов.
— Ну что вы! Тут пальму первенства мы целиком отдаем вам, современным технократам. Я иной раз даже завидую: как сжато выглядит, как мало места занимает математическая формула, а какой большой смысл в ней заключается. Притом, и это главное, не дает возможности понимать ее как-то иначе, двусмысленно. Наши же материалы, несмотря на всю их точность, порой разными людьми понимаются по-разному.
Он говорил негромким голосом, делал паузы между словами, подбирая наиболее выразительное и нужное, брал в руку карандаш, приглаживал им волосы, и создавалось впечатление, будто думает он совсем, не о том, о чем говорит, поскольку цепкие серые глаза все еще словно допытывались, пытались что-то выведать у Метельского и как бы требовали ответа, какого не знал сам Метельский. Поскольку он в самом деле не хитрил с Шукановым, даже не осторожничал, сказал же про осторожность только для того, чтоб не промолчать в ответ на его вопрос. Корреспондент нужен был ему позарез, нужен был для поддержки в борьбе с Дмитровичем, и если Шуканов хочет сделать что-то полезное для него, пусть пойдет в управление сам или пошлет кого-либо из своих сотрудников написать материал или просто побывать там, ознакомиться с общим положением дел, однако хоть как-то показать, что конфликтом заинтересовалась пресса, что приказ Дмитровича может оказаться в поле зрения многих людей.