Шуканов допил кофе, вытер бумажной салфеткой рот и одновременно как бы стер хитроватую улыбку, что появилась на его лице после запальчивых слов Метельского.
— А, как ваша хозяйка, Богдан Вацлавович? Она, наверно, не в восторге от таких несовременных взглядов мужа? — и заговорщически подмигнул.
Метельского его слова слегка охладили, сняли чрезмерное возбуждение.
— Зачем же, Артем Петрович, чтоб из-за несовременных взглядов мужа страдала жена? Тут я довольно терпимый человек. Вообще, чтоб некоторый недостаток не перерос в большую беду, нужно позволить ему развиваться в ограниченных размерах. Контролируя, разумеется, это развитие. Тактика всех умных диктаторов, как известно из истории… Однако почему вы хотите свести наш разговор к шутке — вам неинтересно?
— Да не будьте вы таким задиристым, как в молодости. Вы так горячо говорили про вредное влияние моды, что навели меня на очень старую и потому веселую истину: моду неизменно порицали во все времена, она же неизменно брала свое, закабаляла массы людей, целые народы. Да и мы с вами не так уж ее чураемся, как по-вашему?
— Нет, не чураемся, — упрямо покачал головой Метельский, все еще стараясь пробиться, прояснить для самого себя мысль, которую ему хотелось внушить Шуканову, однако сам Шуканов мешал ему сделать это своими ироническими замечаниями и возражениями. — Мы не чураемся моды, если она не расходится со здравым смыслом, если в ней виден зародыш по-настоящему нового — не по форме, а по духу. Однако тогда это не мода — прогресс.
— А вы не боитесь запутаться в терминологии? Ведь путаница в терминологии ведет к путанице в понятиях. И как трудно бывает порой разобраться в самом, казалось бы, пустяковом конфликте. Я имею в виду журналистскую практику. Часто случается, что наглый поганец прикидывается обиженной овечкой, сам же пишет в редакцию: дескать, помогите, и делает это с полной уверенностью в своей правоте. И как же возмущается, когда журналист выступает против него. Тут, дескать, сговор, недобросовестность, взятка, во все инстанции летят жалобы, протесты.
— Извините, Артем Петрович, вы все говорите как бы поучая, или, может, предостерегая? — Метельский нахмурился, даже насупился, его начинала раздражать абстрактно-менторская попытка Шуканова растолковать ему что-то, чего он словно бы не понимает. Что он в самом деле надумал, решил, будто перед ним наивный мальчишка, которому не повредит выслушать мораль?
— Мы с вами говорим несколько обобщенно, я бы сказал, в слегка философском плане. Поэтому принимать что-либо на свой, собственный счет не стоит, право, не стоит, Богдан Вацлавович. Говоря что-то для вас, я вместе с тем старался прояснить какие-то вещи и для себя. Мы начали с вами очень интересный разговор про издержки моды, которые перерастают порой в большую беду, потом немного уклонились в сторону — это так естественно в беседе образованных, интеллигентных людей, вы же сразу насторожились. Нет, не осторожность, а настороженность стала ведущей чертой вашего характера — и это опасно. Понять вас можно: война с начальником управления отразилась на вашем поведении. — Он говорил спокойно, как бы посмеиваясь, и это одновременно и раздражало и сдерживало Метельского от того, чтобы решительно встать и распрощаться с Шукановым, с которым он и так излишне засиделся в этом буфете. Нужно было все же договориться насчет встречи, назначить время, и Метельский ждал подходящего момента, чтоб заговорить об этом.
— Вот вы возмущаетесь, что я от чего-то вас предостерегаю, чему-то поучаю, — говорил меж тем Шуканов, и голос его изменился, стал немного более твердым, даже суровым. Более того, он достал из кармана ручку и провел ею по волосам, как у себя в кабинете карандашом. — Но если хотите знать, то у меня и в самом деле есть такое желание. Потому что, где бы я ни бывал во время своих журналистских странствий, какой бы запутанный случай не разбирал, да что там, даже здесь, на работе, я не перестаю твердить и себе и всем другим: нельзя вязнуть в быте, в примитивных, амбициозных конфликтах. Это первоначальная, чисто чувственная ступень человеческих отношений, которая нормальными людьми преодолевается еще в детском возрасте. Не беда, если человек на ней остановится. Мы с вами давно уже, кажется, не дети, но как часто, признайтесь, кажется столь привлекательным снова опуститься на эту нижнюю ступень, посчитаться со своим недоброжелателем при помощи тумаков, оскорблений вроде «сам дурак». И вся задача в том, чтоб не допустить этого, чтоб отвести в сторону, заглушить в себе голос личной, бытовой, примитивной обиды. Потому что мы с вами, образованные, интеллигентные люди, должны жить эмоциями более высокого порядка, какие воспитала в нас цивилизация, человеческая культура, какие мы, наконец, сами в себе воспитали…