— Извините, понял, Артем Петрович, на что намекаете. И меня это обидело, признаюсь, поскольку недоверие…
— Какое ж тут недоверие, если я говорю с вами так искренне. Как можно скорее избавляйтесь от подозрительности. — Он сурово сдвинул брови, даже постучал пальцем по краю стола. — Как можно скорее, потому что это тоже не самое лучшее душевное качество…
— Напрасно вы так… Я не позволяю себе опускаться до мелочного выяснения отношений — просто не до того. Спасибо вам за предупреждение, потому что кто знает, куда может завести нас дьявольская сила ссор, борьбы с собственной тенью… Во всяком случае, постараюсь запомнить ваши слова… Но, Артем Петрович, давайте договоримся: вы придете к нам, когда я позвоню?
— Могу и без звонка.
— Нет, хотелось бы, чтоб вы пришли на партийное собрание. И я сообщу, когда оно состоится…
Шуканов минутку подумал, потом с силой опустил на стол ладонь — как бы припечатал ее к гладкой поверхности.
— Хорошо. Приду сам. И все же вы хитрец, Богдан Вацлавович.
— Клянусь — нет. Тактик — это может быть. Я, Артем Петрович, за точность формулировок, мы же только что об этом говорили…
Шуканов отодвинулся вместе со стулом от стола, встал. Вслед за ним встал и Метельский.
— Что ж, пусть будет так, — сказал Шуканов добродушно и взял Метельского под руку. — Хорошо мы с вами поговорили. Но, чувствую, главный разговор впереди. Как думаете?
В ответ Метельский с облегчением рассмеялся.
XXVI
Партийное бюро управления собралось в три часа в кабинете Дмитровича. «Кадровик» Иван Степанович, он же секретарь партбюро, сел по правую руку от Дмитровича, хотя тот и предлагал ему свое кресло. Иван Степанович замахал руками, словно его склоняли к некоему святотатству, и пристроился со своими бумагами рядом с Дмитровичем, отчего его сутулая, сухощавая фигура затерялась по соседству с вельможным, дородным начальником, который сидел в кресле свободно, откинув назад крупную голову и слегка наклонившись в сторону, опершись о подлокотник. Говорил Дмитрович густым, низким голосом, неторопливо, размеренно и весело. Прежде всего, он пообещал Ивану Степановичу, что в новом здании управления партбюро обязательно получит отдельную комнату и заседания будут проходить именно там, а не в кабинете начальника, где на кого-то, возможно, влияет сама атмосфера кабинета. С Метельский разговаривал так же доброжелательно и весело, словно ничего между ними не произошло, хотя и обращался после вчерашнего разговора только на «вы». Но этого было достаточно всем остальным, чтоб заметить перемену в отношениях между начальником и главным инженером. Да и не заметить этой перемены было невозможно, поскольку слухи об их разногласиях ходили уже которую неделю, поэтому все присутствующие с особым вниманием следили за каждым словом, каким обменивались между собой Дмитрович и Метельский. Все ждали стычки между ними, именно сейчас, на партбюро, поскольку знали, что Дмитрович замахнулся на нововведения главного инженера, тот же отнюдь не из робкого десятка и не смолчит, не уступит, не согласится с решением, которое ему не понравится.
Однако ссора, ко всеобщему удивлению, не состоялась. Головко ознакомил членов бюро с выводами комиссии, которая проверяла работу программистов, зачитал докладную записку Шлыка, и все это само по себе прозвучало как приговор группе программистов, к тому же Дмитрович еще добавил, что держать столь нерентабельную группу в системе управления — вредная и никому не нужная роскошь, поэтому предложение о ликвидации группы поддержали все, кроме Метельского и Кузнецова. Иван Степанович предложил им разъяснить свою позицию. Кузнецов, партгрупорг электроников и программистов, стал говорить о перспективах, о будущих прибылях, однако Дмитрович перебил его, сказав, что прибыли от вычислительных машин пусть подсчитывают те, у кого есть такие машины, им же, мол, нужно больше надеяться на экскаваторы, бульдозеры, линии связи, которыми должно заниматься управление в силу своих прямых обязанностей. Ни Кузнецов, ни Метельский возражать не стали, и вообще держались они нельзя сказать чтобы воинственно — видимо, понимали слабость своих аргументов. Метельский — тот вообще почти ничего не сказал, только предупредил, что и начальник управления, и партбюро намерены одним росчерком пера решить судьбу большой группы людей, и неплохо, было бы сначала поговорить с этими людьми, убедить их в верности принятого решения. Он предложил обсудить вопрос на открытом партийном собрании, и его предложение приняли, сам Дмитрович первый же высказался за него.