Все остальное много времени не заняло, и бюро кончилось значительно раньше, чем предполагалось. Расходились даже слегка разочарованные, однако с твердым убеждением, что программистам конец. Не разделяли этой уверенности только Метельский, Кузнецов, да и вообще весь отдел Кунько. Он работал так, словно ничего программистам не угрожало, наоборот, будто решение руководства о ликвидации группы придало людям новые силы, и они без жалоб и пререканий ходили в ночные смены, когда давали машинное время, никто не бегал, как было раньше, по другим отделам, не заводил тревожных разговоров о поисках нового места работы.
Это удивляло конторских работников, удивляло и самого Дмитровича, как, между прочим, и то, что Метельский так покладисто держался на заседании бюро. Рассуждая логично, Дмитрович понимал главного инженера. Какой имело смысл воевать против абсолютного большинства в бюро, настраивать всех против себя, если с самого начала стало ясно: бюро, а точнее — семь работников других служб, весьма далеких от электроников и программистов, поддерживает выводы комиссии, изложенные объективно и убедительно. Плюс к тому же свидетельство Шлыка, человека, который словно бы изнутри осветил положение дел в группе и тем самым уничтожил ее, подрубил под корень, конечно, этот Шлык изрядный поганец, но мудрость руководителя в том и должна заключаться, чтоб направить по нужному пути и поганца. Он, Дмитрович, в разведку, как говорится, с таким бы не пошел, но почему бы не получить от него необходимые сведения? Поэтому совесть его спокойна — ничего аморального, непристойного он не совершил.
Немного беспокоило поведение Метельского — не слишком ли беззаботный у него вид? Наверно, что-то придумал, возможно даже, решил без боя оставить поле сражения, высмотрел где-то подходящее местечко и берет курс на него…
Однако все эти утешительные мысли Дмитрович тут же прогонял. Он хорошо знал настырность и деловую хватку главного инженера, который никогда не уступал ему, Дмитровичу, в принципиальных вопросах. Помнится случай с переводом бригад механизаторов на безнарядную оплату. Сначала ее ввели строители, она дала плодотворные результаты, вот Метельский и ухватился за идею. Но против нее высказались прорабы — им новая система добавила хлопот, не было большой охоты экспериментировать и у Дмитровича, не хотелось укоренять, в управлении то, о чем никто еще не знал, а в министерстве и вовсе не упоминалось. Но Метельский не пропускал ни одной планерки, ни одного совещания, чтоб не вмешаться со своими соображениями, и в конце концов сумел все-таки всех переубедить. Настойчивости у него хватит на двоих, это Дмитрович отмечал не раз, порой даже с нескрываемой завистью.
Что же придумал Метельский? Почему предложил провести партийное собрание? Неужели собирается на нем взять свое, отстоять группу программистов, дать решительный бой своим противникам? И нужно ли было ему, Дмитровичу, с легким сердцем согласиться с этим предложением? Любые, даже самые невинные на первый взгляд меры Метельского несли управлению и лично ему, Дмитровичу, новые неприятности, новые сложности. А кто их любит, неприятности и сложности? Метельский тоже не любит, просто ему еще ни разу не давали хорошенько по носу, вот он и считает, будто его старания — благородная борьба за новое, будто он один и есть храбрый и стойкий борец за идеи, которые почерпнул из статей про научно-техническую революцию. Революцию им, видишь ли, подавай… Каких только громких слов не придумают!.. Научно-исследовательских институтов расплодилось чуть ли не при каждом учреждении. Найдется какой-нибудь молокосос, принесет проект обводнения пустыни Сахары, ты попытаешься доказать ему, что это не имеет прямого отношения к его служебным обязанностям, он же в крик; «Спасайте! Душат свежие начинания! Консерватор против революционера!» Какая после этого может быть работа? Нужно отстаивать свой эпохальный проект, морочить людям голову в разных инстанциях, и самое смешное в том, что никто не решится подписать приказ об увольнении такого молокососа. Боятся заглушить юное дарование, стать консерваторами, противниками научно-технической революции.