Метельский, правда, не молокосос, его предложение не похоже на пустое прожектерство, поскольку все, что он надумал, довольно легко можно осуществить. Обосновать экономически, доказать необходимость преобразований, высоко поднять стяг новатора, реформатора современного типа — и, пожалуйста, тут же загорится зеленый свет на всех перекрестках, недоброжелатели же, противники переведутся на дорогу второго разряда, там и придется пережидать, пока с победным звоном не пронесется поезд научно-технического прогресса. А уж после этого дадут возможность и вам пристроиться где-нибудь в хвосте. А куда мчится этот распрекрасный современный поезд? Во имя чего такая бешеная скорость? Разве от нее человек станет счастливее? Зачем беспрерывно нажимать на акселератор, если это может кончиться разносом, аварией? Дмитрович давно уже так думает, но попробуй выскажи эти мысли вслух. Ого, как восстанут против тебя, как начнут горлопанить демагоги, которые порой и понятия не имеют, во имя чего годами дерут глотку! Для них скорость времени, скорость продвижения прогресса измеряется количеством слов в минуту, и чем больше стрекочут они, тем большее удовольствие испытывают. Какое им дело до того, что в современном мире и так излишне много шума от невыносимого грохота всяческих скоростных поездов, лайнеров и экспрессов…
Дмитрович потому и любит продолжительные, без излишней суеты и спешки командировки на далекие объекты и своего и других управлений, куда часто посылает его все тот же Цыгулев. Именно там, в каком-нибудь тихом районном городке, средь сиренево-яблоневого цветения, в маленькой одноэтажной гостинице отдыхает он и телом и душой. Не очень-то изнуряющий труд по проверке чьей-то работы, уважительное отношение людей, которых он и не собирается в чем-то обвинять, строго наказывать, а разве лишь поучить, упрекнуть, если есть в чем, если же нет — так похвалить, поддержать старательных и усердных работников; после же дневных забот найти глухое, не засиженное рыбаками озеро, поехать туда с ночевкой, с ухой, с долгими ночными разговорами про друзей-товарищей, про их продвижение по службе или обидные неудачи, с воспоминаниями о прежних временах, когда рыба водилась не то что теперь и не в таком количестве; поругать мелиораторов, которые свели на нет тихие светлые речушки; послушать в дремотной тишине трели соловья, укачаться глухим шумом соснового бора, посчитать вслед за кукушкой остаток дней, подышать хмельными запахами черемухи, со щемящей мукой погрустить о самом себе, без особой на то причины, без какого-то точного и определенного толчка — внезапно, глубоко, остро, едва ли не до слез, а потом после всего этого снова вернуться к себе в управление, убедиться, что хорошо отлаженная машина успешно работала и без него, вмешаться в какие-то вопросы, кого-то поправить, заявить о своем праве решать все по-своему, однако почти никогда не использовать это право, потому что можно и без лишнего крика заставить себя слушать, уважать авторитет руководителя.
К нему, бывало, часто приходили с жалобами на Метельского, обвиняя того в чрезмерной строгости, придирчивости, и Дмитрович пытался умерить пыл главного инженера, однако тот всегда стоял на своем, был недоволен, если начальник отменял его приказы об увольнении, заменяя их более мягкими — выговором или лишением прогрессивки. Приказы Метельского и в самом деле были подчас непомерно строгими, Дмитрович понимал, что на первых порах главный инженер и должен был действовать решительно, показать характер, волю. Однако после мог бы и более снисходительно относиться к подчиненным, в чем-то перенимая стиль начальника управления. Но Метельский и думать об этом не хотел — ну и ладно, главное, что работал безукоризненно, с достаточной степенью самостоятельности, инициативно.
И вот то, за что больше всего ценил Метельского Дмитрович, его инициативность, вылилось в конце концов в обычный подкоп под начальство, хоть все это и выдается за какое-то высокое стремление. Знает Дмитрович цену этому подвижничеству. Лишь бы только дорвался человек до мягкого, заметного местечка, потом все эти революционные задумки начинают сами собой выветриваться из головы, он вспоминает их все реже и реже, потому что вынужден заниматься каждодневными хлопотами, работой, необходимостью на сто процентов выполнить план, увидеть свою организацию в числе передовых, добиться для нее более выгодных условий, а для работников — жизненных и всяких других благ, чтоб удержать на месте лучших, повысив им оклад или предложив более просторную квартиру, чтоб укоротить язык разным сплетникам, которые при любом удобном случае готовы обвинить руководителя в том, что он недостаточно заботится о подчиненных. Хотя все равно выходит, что, сколько ни старайся, этим ненасытным болтунам все мало… И тут ты уже не думаешь ни о каких коренных преобразованиях, о модернизации, о соответствии самым последним требованиям времени — ты распоряжаешься, хозяйничаешь на своем участке, следишь, чтобы взошло и дало плоды посеянное тобой в погожий день, и отгоняешь крикливую стаю, усевшуюся на заборе, которая только и делает что каркает и старается утащить из-под носа все то, что ты стережешь. А стая — это и есть разные псевдоноваторы, псевдореволюционеры вроде товарища Метельского. Вот и нужно их как следует пугнуть, чтоб укатились как можно дальше.