Но недаром говорят: не повезет, так и на собственном пороге нос разобьешь. Иван Степанович, стоя за столом президиума, объявив повестку дня, после избрания кандидатур в президиум — само собой и Дмитровича в том числе — вдруг ни с того ни с сего, словно его кто-то за язык тянул, сообщил приглушенным — со значением — голосом:
— Товарищи! Сегодня на нашем собрании присутствует представитель республиканской газеты. Так что можете свои выступления адресовать и ему — может, у кого-нибудь есть какие-либо замечания…
«Ах ты, перестаравшийся, перемудривший дурень, кто только тебя просил болтать лишнее? У кого могут быть какие-то замечания к газете, кроме Кунько, Метельского и всей их шайки?»
Тяжело сопя от злости, Дмитрович поднялся на сцену, сам взялся вести собрание, не доверяя больше «кадровику». Первым он дал слово Головко, который, выбравшись откуда-то из задних рядов, заторопился к трибуне, еще на ходу доставая бумажку из кармана пиджака.
— Товарищи, сегодня мы рассматриваем очень важный вопрос — упорядочение и усовершенствование структуры нашего предприятия. Само время ставит перед нами этот вопрос, время эффективности и качества, время передовых приемов труда…
Он говорил умело, ловко, через равные промежутки времени заглядывая в свою бумажку и тут же поднимая от нее глаза. Сложив вчетверо бумажонку, он перешел на более тихие, но доверительно-уверенные нотки:
— Как свидетельствуют факты, уважаемые товарищи, мы взялись не за свое дело — и это обернулось для нас солидными потерями, поэтому должны назвать и прямого, непосредственного виновника всех наших неприятностей. Вы уже знаете его — это главный инженер товарищ Метельский.
Зал настороженно притих, те, что сидели ближе, старались разглядеть лицо главного инженера — как воспринимает он слова Головко, однако Метельский, как говорится, и бровью не повел, словно ничего не слышал, словно для него было самым привычным делом слышать критику в свой адрес.
Затем выступала Галина Александровна Рыжкова, высокая крупная женщина, экономист. Говорила она горячо, помахивая перед лицом растопыренной ладонью, и разве только, как всегда, слишком торопливо, глотая слова, из-за чего далеко не каждое можно было разобрать. Но главное до зала дошло: группа программистов приносит управлению одни издержки, и следует поддержать предложение руководства о ее ликвидации.
Попросил слова задиристый, круглый, как тыква, прораб Шинкевич. Хоть говорил он и не слишком доказательно, и все же, вспоминая Метельского, не выбирал выражений поделикатнее. «Почему, — спрашивал он, — мы ощущаем такую перемену со стороны главного инженера? Оказывается, товарищу Метельскому пришлась до вкусу новая барышня — электроника. А кто завладеет вашим сердцем завтра? И как же быть нам, замурзанным, таким некрасивым с виду механизаторам?» В задних рядах засмеялись, захлопали Шинкевичу. Метельский тоже улыбался, удрученно качал головой. Корреспондент сохранял на лице серьезное выражение, держа на коленях блокнот, что-то записывал в него.
Дмитрович видел, как тянет руку экскаваторщик Лалыка, рассудительный, основательный человек, умевший иной раз высказаться ох как остро. Его нужно приберечь под конец, «под завязку». А теперь не расшевелить ли компанию Метельского?
— Я смотрю, товарищи, разговор у нас получается какой-то односторонний, — поднялся со своего председательского места Дмитрович. — Критикуют программистов, есть замечания и в адрес главного инженера, однако товарищи в ответ отмалчиваются. Может, они согласны с критикой, хотя вряд ли это так…
Ход удачный, подвалил себя Дмитрович, во-первых, подчеркивает его трезвый, объективный подход к делу; во-вторых, позволяет направить дальнейший ход событий в нужное русло. Вот уже и Кунько вскакивает с места.
— Позвольте мне! — И упругим, спортивным шагом вбежал на сцену, заговорил взволнованным от напряжения голосом. И это сразу утихомирило зал. Сначала слова давались ему трудно — то ли были не ко времени, то ли не подготовился заранее, хотя вряд ли, поскольку все до одного ждали этого собрания, в особенности сторонники Метельского. Затем Кунько заговорил быстрее, более горячо, и зал стал внимательнее прислушиваться к его словам. Может, потому, что Кунько был человек новый, не успел надоесть так, как, скажем, тот же Головко, без выступления которого не обходилось ни одно совещание, ни одно собрание.