Дмитрович, заглушая своим могучим голосом шум, поднявшийся в зале, сказал резко и сердито:
— Товарищи! Как видим, разговор у нас начался довольно острый. Правильно сказал Лалыка относительно различных недостатков в нашей работе — они в самом деле налицо. И в последнее время их не убавилось, а стало больше, поскольку мы — я снова возвращаюсь к основной теме — забыли свои непосредственные обязанности, увлеклись проблемами чуть ли не мирового значения и потому не желаем видеть, что делается, как говорится, под носом. Вот что означает на практике распыление сил, увлечение красивыми мечтами. Вы, товарищ Кунько, очень образно и запальчиво говорили о том, чего требует от нас электронно-вычислительная техника. В теории все у вас правильно, но что наяву? В вашем отделе, в особенности в группе программистов, отсутствует самая обычная дисциплина, работают люди, слабо подготовленные как специалисты, сколько месяцев вы не могли, подчеркиваю, из-за неорганизованности, из-за слабой квалификации сотрудников рассчитаться с задачей «Строймонтажиндустрии». Но за это время некоторые ваши подчиненные допустили аморальные поступки — вы знаете, о ком я говорю. Один из ваших сотрудников, как я понимаю, опытный специалист, увольняется и пишет очень доказательную, обоснованную докладную записку, которая наводит на далеко не утешительные мысли. И вам сначала нужно было бы заняться этими прозаическими, грустными делами, а не выступать с огульными обвинениями в адрес других. И вы, товарищ Метельский, сделайте соответствующие выводы, поскольку все критические замечания касаются вас самым непосредственным образом.
— Выводы будут сделаны, — громко и отчетливо ответил Метельский, чем как бы сбил с мысли, с потока рассуждений Дмитровича. Тот на минутку смешался, сделал паузу. Ею как раз и воспользовалась Антонина Будник.
— Можно слово? — Она встала и начала выбираться из своего ряда. Дмитрович молча следил за нею, ощутив внезапно, что его перестает интересовать и это собрание, и то, что записывает, строчит в своем блокноте корреспондент, и то, что скажет Будник. Подрагивал, расплывался в глазах желтоватый свет плафонов, развешанных вдоль стен; красный цвет скатерти, которой был застелен стол, показался таким густым, что напоминал черный; бледные, с желтоватым налетом лица в зале, заинтересованные, живые глаза — блеск многих глаз, — чего они хотят сейчас от него, почему с такой требовательностью уставились в него? Хотят оказаться на его, председательском, месте, хотят спросить, какое решение он примет в конце концов по отношению к программистам? Почему вообще вокруг столько любопытных, с вопрошающими лицами людей? Они страшно утомляют его своей требовательной пытливостью, они нетерпеливы, словно дети-подростки, он же, Дмитрович, пожилой, опытный, изнуренный долгими годами труда человек, он знает ответы на все их вопросы, но говорить ленится, ленится, потому что ощущает, как тяжкая, изматывающая душу усталость наваливается ему на, плечи, проникает в мозг, в сердце…
А Будник, совсем еще молодая, красивая, направляясь к трибуне, бессознательно дотронулась до своих густых, темных волос, взошла по ступеням на сцену, слегка помахивая отставленной в сторону рукой, — жест этот тоже бессознательный, чисто женский, со смутным намеком на озорство, она молода, как и Кунько, как и Метельский… Хотя нет, Метельский не очень — всего лет на пять моложе Дмитровича, однако в его внешности так и сквозит какая-то подтянутость, что-то мальчишеское, все они, кто выступает против Дмитровича, против управления, — по сути, зеленый, задиристый народ, не знающий ни, страха, ни усталости, стоящий на своем, борющийся за свои убеждения. Когда-то и он, Дмитрович, был из этой же породы — никакие сложности и трудности, никакие неприятности по службе не пугали его…
Не нужно, остановил он себя, не нужно поддаваться настроению, примазываться к этой воинственно настроенной компании, не нужно лгать самому себе и перекраивать свое прошлое, чтоб угодить каким-то стариковским, горестным ощущениям. Ты всегда был рассудительным и дальновидным, никогда не лез нахрапом на стенку, а старался обойти ее — и в этом видел мудрость и талант руководителя. Все это тоже давалось не так уж легко, отнимало уйму сил и нервов — и вот наконец как отозвалось в сегодняшнем дне — усталостью, равнодушием, боязнью перемен.
И работать ему лучше не с этими напористыми, вмиг загорающимися и по-современному образованными людьми, а с Головко, с Рыжковой, с прорабом Шинкевичем, с «кадровиком» Иваном Степановичем. Они не подведут, не будут носиться с авантюрными прогрессивными идеями, а постараются тщательно исполнить отданный начальством и потому надежный, не подлежащий обсуждению приказ, который убережет и их и его, начальника, от разных несуразностей, от риска и неприятностей. С этими же, молодыми, нужно бороться, их нужно сдерживать, тратить силы и время на споры, следить и за своим поведением, и за каждым словом, потому что в них всё — нетерпеливость, необдуманность, риск, потому что нет в них ни житейской мудрости, ни обычной предусмотрительности.