Дальше он говорил о том, о чем напоминал почти на каждой летучке, на каждом совещании, — перечислял вопросы, которыми обязан заниматься и он лично, и любой работник управления. Фразы текли ровные, словно заранее готовые и давным-давно известные, круглые, как камни-гладыши, они, эти фразы-камни, словно освобождали его от груза усталости и равнодушия, навалившегося на него еще несколько минут назад, и, главное, возвращали прежнее, привычное ощущение, что он все-таки главный, начальник, руководитель. Решительность и категоричность интонаций должны были передать ясность и уверенность его рассуждений, плавность и округленность фраз — создать впечатление непоколебимой уверенности в своей правоте, нерушимости позиций, на которых он стоит. И конечно же никто не должен углядеть ни в его лице, ни в его словах даже тени, намека на неуверенность, разочарование, безразличие. Хотя теперь он, кажется, начал понимать Головко, который так рвется на пенсию.
Метельский на собрании не выступал — не было нужды. Кунько и Будник справились и без него. Он с удовольствием, с острым ощущением гордости и радостного волнения слушал их и в душе удивлялся, как же плохо знал своих людей, как порой мало доверял им. Все казалось, будто никто, кроме него, не может так ясно, так отчетливо видеть Перспективу, никто не станет бороться за нее так убежденно и горячо, как он один… А на деле вышло совсем иначе…
Когда собрание было объявлено закрытым и все стали подниматься с мест, Метельский спросил у Шуканова:
— Ну как?
Тот только легонько пошлепал его по локтю.
— Уважаемый товарищ Метельский, помните ли, о чем мы с вами говорили несколько дней назад? Главное, не увязать в быте, в амбициозных проблемах. Не устаю и никогда не устану повторять эти слова…
— А я и не заметил, чтоб кто-нибудь из наших увяз в этом самом…
— Потому мы и выиграли.
— Только потому?
— Ну, это уже опять-таки зависит от формулировок…
И посмеивается. Никогда не поймешь, о чем на самом деле думает этот человек. До той, впрочем, поры, пока не прочтешь его очередную статью. Там он предельно ясен.
— Этикет требует нанести прощальный визит начальству, — сказал Шуканов, заметив Дмитровича, спускавшегося по ступеням со сцены. И направился навстречу ему. Метельский пошел вместе с ним.
— Ну, как понравилось наше собрание? — спросил Дмитрович. — Нашли что-то интересное для газеты?
— Да, материал есть. И довольно интересный. Только вы сами изложили его в своем заключительном слове. И отняли у корреспондента, самое интригующее.
— Что вы имеете в виду? — Дмитрович прекрасно понимал Шуканова, но не хотел никакой недоговоренности: с таким народом, как корреспонденты, нужно всегда быть предельно настороже, следить за каждым словом. И при свидетелях.
— Как что? Вы же сами сказали, что имеете намерение многое пересмотреть после собрания.
— Но, видите ли, наши намерения не всегда совпадают с намерениями начальства, — густым, низким голосом рассмеялся Дмитрович. Все его крупное тело так и затряслось.
— Верно. Но что особенно мне понравилось, так это то, что вы не поддаетесь задетому самолюбию, или, как я только что говорил, товарищу Метельскому, не позволяете себе погрязнуть в быте, — очень серьезным тоном говорил Шуканов. Дмитрович заметил наконец и Метельского.
— А вы, как мне показалось, старые знакомые…
— Да, старые. И, знаете ли, знакомство это началось с того, что я приезжал писать фельетон на товарища Метельского.
— Да ну?
Они шли немного впереди, свободно, почти дружески разговаривали, Дмитрович то и дело хохотал, искоса посматривал на Метельского, но в этих отнюдь не ласковых взглядах Метельский ощущал холодную, хорошо спрятанную враждебность. Что ни говори, а он успел изучить начальника и теперь понимал: именно потому, что сегодня взвился победно флаг противника, отношение к нему Дмитровича станет более предусмотрительным, осторожным и потому намного более опасным. Но главное — выиграно время…
XXVII
Как после слякотных, ненастных дней устанавливается тихая, солнечная погода, так и после долгой вереницы неудач, срывов, ошибок, невезения в жизни программистов наступила пора добрых новостей, слаженной работы, спокойно-радостной взволнованности, когда после очередной удачи ждешь следующую и веришь, что не должно быть конца этим удачам. Сергей Тимченко, недавно еще с ленцой, медлительный в движениях парень, теперь буквально не мог усидеть на месте, делал все, что ни поручалось, весело напевая под нос какой-то современный мотив; Курдымова в свободную минуту рассказывала веселые анекдоты, услышанные в компании друзей мужа, и, рассказав их, первая же смеялась; Межар громко, на всю комнату кричал в телефонную трубку, разговаривая с заказчиками, ко всем подряд обращался горделиво-благосклонно на «ты» и бесконечно повторял «будь спок», чего терпеть не могла Антонина, однако все ее замечания отскакивали от него как горох от стены. Курдымова с помощью Метельского буквально вырвала у руководства письмо в горисполком с просьбой улучшить жилищные условия Куцу, и там обещали помочь, и Куц из чувства благодарности стал здороваться со всеми по нескольку раз в день, хотя в основном он пропадал на заводе и в центрах, где устанавливалось новое приспособление к электронно-вычислительным машинам. А два дня тому назад получили заказ на подобную установку из Гродно, и Куц поехал туда в командировку. Сегодня утром он звонил: работы, как оказалось, там непочатый край, и он просил, чтобы прислали на помощь хотя бы еще двух программистов.