Кунько… Его видимая ласковость, видимое внимание… Ведь она, если признаться искренне, решила, что тот порыв навстречу ей, то признание были не более как прихоть неженатого мужчины, вздумавшего поухаживать за нестарой и нельзя сказать чтоб очень уж некрасивой женщиной. Он, наверно, и тосковал по ней, и имел желание подойти, поговорить, однако сдерживался, не хотел бередить ей душу, хоть ненароком, да доставить неприятное ощущение. Потому что она так велела. И правильно. И нечего теперь отступать, жалеть — иначе было нельзя. А командировка будет очень кстати. Поможет ей прийти в себя, оглядеться, привести в порядок мысли и чувства.
Понемногу проходит, не так ноет боль расставания с Алексеем, тем более, что его краткое письмо, где всего несколько слов: «живу, работаю» — о себе и «как здоровье, какие отметки» — про детей — не очень-то всколыхнуло душу, разве что пробудило чувство прежней обиды. Она ответила так же скупо: все нормально, живем, работаем, учимся. К чему писать подробнее, если он сам предложил такой стиль — холодный, отчужденный. Что ж, как видно, не ощутил еще потребности в ней, в детях — значит, по-прежнему дает себя знать старая, неуместная и нелепая заносчивость. Антонине же стало намного спокойнее без лишней нервотрепки, без семейных сцен, после которых остается тяжелый осадок на душе. Теперь сердечная боль как будто проходит: не зря говорят — человек ко всему привыкает, вот и у нее создается порой впечатление, будто она всю жизнь прожила соломенной вдовой, все с детьми да с детьми.
…Она все пыталась дозвониться домой, но никто не подходил к телефону. Но вот наконец мама сняла трубку, и Антонина стала говорить ей о командировке. Мама сразу же перебила ее, даже перепугалась:
— Ты что это, девка, сдурела — отец где-то бродит, а теперь и ты вот что надумала. Нет и нет, даже не говори, не упрашивай.
Пусть едет Тимченко, потом, когда закончит программу, пошлет Ханцевич. Все, решено, так она и скажет Кунько.
Тимченко, когда узнал о предстоящей командировке, от радости даже подскочил на стуле. Ханцевич утвердительно кивнула головой и снова занялась своей работой. Антонина, приняв решение, успокоилась и тоже углубилась в бумаги, лежавшие на столе.
После работы она еще застала дома маму, выслушала нарекания за легкомыслие, повинилась и занялась домашними делами.
Почему-то совсем не к месту вспомнился стоящий на сцене Кунько — он был очень красив тогда: смелый, решительный, говорил доказательно, горячо, логично… Слышала, будто и она тоже неплохо выступила, будто и ее выступление не было лишено смелости и доказательности, но, если честно, она решила взять слово только после того, как выступил Кунько. Она думала, что о главном скажет Метельский, верила, что он сможет убедить присутствующих своей спокойной уверенностью, как не раз убеждал и ее в случаях разногласий, но Метельский молчал. И Антонина решила, что он, возможно, испугался чего-то, что, возможно, его сумели переубедить, склонить к противоположному мнению, поэтому Кунько выступил, возможно, по необходимости, и Антонина с благодарностью и восхищением слушала его, а потом и сама вышла на трибуну, чтоб поддержать Кунько. В итоге она поняла, что ошиблась насчет Метельского, и очень обрадовалась этой ошибке.
Что ж, Кунько — цельный, сильный человек, он вызывал симпатию, которая, порой смахивала на любовь, и Антонина начинала искать в нем недостатки, чтоб не слишком-то поддаваться добрым чувствам к нему, и замечала, что он бывает суровым с людьми, что в нем, похоже, есть что-то от чинуши, который рвется к власти, старается подчинить себе других, хотя, что правда то правда, делает это тактично и осторожно, но даже резкие, мускулистые черты лица выдают в нем жестокость, самолюбие…
Вон как подчеркнуто сухо он стал держаться с нею в последнее время… Боится показать, что допустил когда-то слабость, признавшись ей в любви, боится оказаться в какой-то зависимости от нее. Кто знает, как он переносит все это в душе, но Антонина иной раз даже злится: с чего бы тебе ходить таким замкнутым, таким скупым на улыбку и доброе слово? Неужели безжалостно отрубил и выбросил все, что делало тебя обычным, открытым и искренним человеком? Тогда твое чувство ничего не стоит, ведь оно должно, жить в сердце, гореть, проявляться в глазах, в жестах, в словах… Если только это настоящая, сильная любовь.