«Господи, о чем я думаю, — упрекнула себя Антонина, — разве не я первая убежала от его любви, разве здравый смысл и обычная осмотрительность не запретили мне думать о нем, обращать внимание на взгляды, которые он бросал на меня, на каждое его слово, жест, если в них проявлялся хоть намек на нежность. Какая непоследовательность, эгоизм, безумие! Как видно, это и есть та самая взбалмошность, знаменитая взбалмошность женщин, которая выдается за слабость, за желание покориться силе и уверенности мужчины…» Но что делать, если женщина в самом деле должна ощущать силу и уверенность того, кто рядом с ней, если так хочется опереться на сильные и ласковые руки, если она вообще очень тяжело переносит одиночество…
Дети улеглись спать, и Верочка позвала ее:
— Мама, полежи с нами.
Конечно, нужно к ним пойти. Они скоро уснут, эти же минуты перед сном, минуты ласкового, вполголоса разговора так приятны и для них, и для нее.
— Мама, — начал разговор Владик, — а почему это так долго нет дома папы? Он что, в командировке? А что это такое — командировка?
— Командировка, сынок, это работа далеко от дома, в другом городе.
— А что, в нашем городе нет работы?
— Есть и в нашем. Всюду есть работа. Но где-то не хватает людей, чтобы ее выполнять, вот и посылают на помощь в командировку.
— Мама, расскажи нам сказку, — попросила Верочка.
— Расскажи, мама, — попросил и Владик.
Как им нравятся материнские сказки… Знают, что она их выдумывает, но все равно слушают — дыхнуть боятся… Про командира… Что ж тут придумать? Ведь нужно, чтоб было похоже на сказку, чтоб со всякими чудесами и чтобы складно…
— Ну слушайте… Значит, так… Жил-был один человек. Странный был это человек, и звали его тоже странно, не по-нашему. — Она умолкла, улыбнулась в сумраке комнаты, потому что в голове промелькнула лукавая, шаловливая мысль, и стала говорить дальше, теперь уже серьезно, «с выражением»: — Алгоритм. Рос он среди обычных, занятых своим трудом людей, которые сеяли и убирали хлеб, кормили скотину, одним словом, среди крестьян. В детстве нашему Алгоритму часто приходилось пасти коров, овечек, он много думал, наблюдая за всем вокруг, и видел, что все на свете можно посчитать. Что подсчитываются коровы и овцы, которых он пасет, подсчитываются снопы на поле, деревья в лесу, камни при дороге, птицы в небе — все подсчитывается, кроме одного. Кроме чего, как вы думаете?
— Кроме волос на голове, — быстро сказал Владик.
— Кроме… кроме песка на речке, — отозвалась и Верочка. — Сколько маленьких песчинок на берегу?
— Нет, ребята. И волосы на голове, даже если они такие густые, как у нашего Владика, и песок на реке — все это можно сосчитать.
— Как, же ты сосчитаешь? — не поверила Верочка.
— Взвесить, а потом посчитать, — догадался Владик.
— Правильно. Все, что только есть на земле, люди уже сосчитали. Даже землю взвесили.
— Ой-ой-ой, какие же для этого нужны весы! — ужаснулась Верочка.
— Я потом вам расскажу, как это сделали, — погладила ее по голове Антонина. — А теперь слушайте дальше сказку, — Она уже знала, о чем будет говорить, и ей самой не терпелось досказать: — Вот наш Алгоритм и подумал: все можно считать, кроме звезд в ясную ночь. Как их ни считай, все равно оказывается, что какую-то не заметил, потом она на мгновение погасла, а потом зажглась снова. Долго старался Алгоритм сосчитать звезды на небе, однако ничего у него так и не получилось, И такая обида его охватила: как же так, почему все на свете поддается измерению, подсчету, а звезды на небе — нет? С тех пор потерял покой и сон наш Алгоритм — все думал, как подсчитать и измерить звездное небо, чтоб потом по своему вкусу и желанию переставлять звезды. И наконец додумался: «Построю-ка я машину, которая могла бы считать в тысячу, в миллион раз быстрей, чем человек». Думал, думал и придумал. Ну, а вы, наверно, знаете, что на одной из таких машин работаю и я, она называется электронно-вычислительной.
— И придумал ее этот… как его, Алгоритм? — спросила Верочка.
— Слушай дальше. Значит, придумал он машину, хорошую машину, и заставил ее считать звезды. Считает, считает машина, и такая большая цифра получилась — на целую тетрадь.
— На целую тетрадь! — как эхо отозвалась Верочка.
— Наверно, биллион секстиллионов, — прикинул Владик.
— Но получается, что звездам все равно не видно конца. Год считает машина, второй, цифра уже такой большой становится, что теперь уже не вмещается ни в одну, даже самую толстую тетрадь. Видит Алгоритм, что не может справиться со звездным небом, сел возле своей машины и заплакал горькими слезами. А тут как раз идет один веселый, беззаботный человек, которого звали… ну, скажем, Ямб Хореевич. Занимался он тем, что ходил по городам и селам, слагал и пел песни, играл на скрипке, на жалейке, на всяких электрогитарах и контрабасах — одним словом, веселил людей, пел о любви, а иной раз и заставлял их грустить, плакать — смотря какое у него было настроение. Ну так вот, видит этот Ямб Хореевич, что сидит человек возле какого-то сооружения и плачет. «Что у тебя за горе, уважаемый, не могу ли чем-нибудь помочь?» — «Где уж помочь тебе, — говорит Алгоритм, — если тут самая современная машина, и та не может справиться». — «Но ты все же расскажи про свою беду, может, хоть совет какой-нибудь дам. Знаешь ведь, как говорится: одна голова, даже если и машинная, хорошо, а две или три лучше». Вытер слезы Алгоритм и стал рассказывать. Выслушал его Ямб Хореевич, задумался, потом говорит: «Я знаю, в чем твоя ошибка». — «В чем же? Скажи». — «А в том, что, подсчитывая и подсчитывая, ты хочешь все сделать одинаковым, обезличить. Что такое каждая твоя цифра? Это набор каких-то единиц. Вот, скажем, ты подсчитал, сколько в лесу деревьев. И вышло — тридцать тысяч безымянных, никому не известных стволов с ветками. А среди них ведь есть и столетний дуб, и красивая, стройная корабельная сосна, и ель, под которой любит отдыхать старый зубр, и тополь, в дупле которого живет рыжуха белка. Цифры твои слепые, они ничего не видят, не замечают красоты вещей». — «Но ты не понимаешь силы цифр. С их помощью человек овладел всем миром». — «И все же, — говорит Ямб Хореевич, — со звездами нужно разговаривать не так, как ты. Не языком сухих безликих цифр». — «А как же? Может, научишь?» — «Что ж, попробую». И достает Ямб Хореевич из кармана дудочку, на которой он один только и умел играть. И заиграл, затрубил в нее. И видит Алгоритм, как тихонько сдвигается со своего места Альфа Центавра — есть такая очень-очень красивая звезда, ближе всего расположенная к Земле, — и летит к человеку, и опускается ему на плечо, и ярко-ярко мигает, моргает своими ресницами-лучами. А за ней вторая, третья. И вот уже стоит наш Ямб Хореевич, со всех сторон окруженный звездами, стоит — и такой чудесный свет от него излучается, такая чудесная музыка слышна, что сжалось от волнения, от непонятной радости и жалости к себе сердце Алгоритма. И забыл он и думать о том, что можно подсчитывать звезды на руках, на плечах, на голове музыканта, а тот кончил играть, звезды медленно, как бы нехотя поднялись и снова поплыли в бездонное небо, одни спрятались, так что их больше не было видно, другие снова засверкали на своих прежних местах. «Чем же ты так приворожил их?» — спрашивает Алгоритм. «Не знаю, — отвечает Ямб Хореевич, — наверно, тем, что не стараюсь их подсчитывать, а просто смотрю, любуюсь их красотой и пою для них. И конечно, же даже в мыслях не собираюсь закабалить, подчинить своей воле». — «Значит, я не по той дороге пошел, — ответил на это Алгоритм, — значит, не нужно что-либо подсчитывать, потому что это никому не нравится. Так что сломаю я свою машину и начну учиться играть на твоей дудочке». — «Нет, уважаемый, ты и тут не прав. Ты так долго занимался тоскливым однообразным делом, что потерял возможность воспринимать мир просто и весело, как он того заслуживает. Твоя машина чудесная, и сам ты умный, с головой парень, но давай научим твою машину писать стихи, играть в шахматы, сочинять музыку. Тогда легче будет жить и тебе, и тем, для кого вы работаете. А цифры тоже нужны. И они могут петь, если поручить им веселую, добрую работу». На том они и договорились…