Он увидел ее и пошел навстречу, и в свете неярких лампочек, горевших в подъездах, разглядел незнакомо счастливое и одухотворенное лицо, темные блестящие глаза, нежные очертания чуть припухших губ, и вся она, словно птица в полете, была такой красивой, что он не удержался, широко развел руки и прижал ее к себе, она же рванулась к нему, прислонилась к груди, и они забыли, где стоят, что с ними происходит и кто они, по сути, есть…
Он опомнился первый, слегка повернул ее за плечи, прижал к себе и повел к машине, к зеленому «жигуленку», что стоял впритык к тротуару и тускло поблескивал темными стеклами в сумрачном, зыбком свете позднего городского вечера.
Антонина закрыла глаза и склонила ему на плечо голову, склонила доверчиво и безрассудно, целиком отдавшись незнакомому, хмельному чувству, с наплывом которого исчезает полное ощущение действительности и человек оказывается за пределами пространства и времени, отдаляется от всех будничных тревог и волнений.
— Куда мы поедем? — спросила она возле машины.
— Мы поедем за огнями. За городскими огнями, — прерывистым голосом сказал он и открыл дверцу, они сели в машину, снова потянулись друг к другу и словно застыли в долгом-долгом поцелуе. Антонина с умилением повторяла про себя: «Как чудесно: за городскими огнями… Да, да, за огнями, огнями, огнями…»
Он резко отклонился, завел мотор — и машина тронулась с места. Навстречу поплыли огни, яркие, острые, то белые, то желтые, огни ночного города, мелькали фары встречных машин, Антонина как бы процеживала их сквозь прищуренные ресницы, словно пугаясь такого множества огней, ибо в ней с невиданной силой внезапно вспыхнули чувства, которые пробуждали безоглядную жажду жизни и счастья — столь безоглядную, что она никогда не будет в ней раскаиваться…
Они почти не говорили между собой. Да в этом и не было нужды, он напряженно смотрел вперед, на дорогу, только крепко сжимал руками баранку и, чтоб избавиться от дрожи в груди, сильно прикусил нижнюю губу. Сердце его никак не могло успокоиться, оно гулко, лихорадочно стучало, потому что в нем бурлило радостное торжество разделенной, наконец-то разделенной любви и трепетная благодарность ей за этот нежданный подарок…
Она откинулась на сиденье, прищуренными глазами смотрела на бегущие навстречу огни, и по лицу ее блуждала смутная, зыбкая улыбка счастья…
— Куда мы приехали? Почему остановились? — Она медленно повернула к нему голову.
Он снова прижал ее к себе, стал целовать.
— Мы приехали в наш дом, слышишь? В наш, твой и мой дом, — сказал он шепотом.
Она отрицательно покачала головой глаза ее были закрыты.
— Ты не хочешь зайти ко мне, посмотреть, как живу?
— Не сегодня, только не сегодня, — ответила она также шепотом.
— Будет так, как ты скажешь…
— Повози меня еще по городу — и назад, слышишь, милый…
И снова текли, рвались навстречу огни, и рвались им навстречу огненные, яркие мечтания, смутные, неясные, но на диво радостные. Мягко рокотал мотор, приятно покачивало на легких выбоинах, сквозь щель в окне проникала струя холода, она трепала волосы, остужала лицо. Чудесные мгновения, чудесный вечер, чудесная жизнь…
— Ну вот и приехали, — выдохнула она и, вся сжавшись, наклонилась вперед. Машина стояла возле ее дома.
Он снова потянулся к ней, но она попросила:
— Подожди. Расскажи мне о себе. Расскажи, почему ты решил позвонить сегодня?
— Потому что я каждый вечер и хотел и боялся сделать это. А знаешь, почему я посылал тебя в командировку?
— Почему?
— Потому что сам хотел приехать вслед за тобой…
— Какой хитрец… Ты меня любишь?
— Не то слово. Не могу жить без тебя.
— Милый…
Он сжимал ее в объятиях, и она в истоме ощущала, что поцелуи его становятся все более несдержанными, а руки все более настойчивыми, она же сама была всего лишь молоденькой девчонкой, которой и страшно и сладко от этих объятий, однако они так чудесно, так сказочно туманят свет, им поддаешься все больше и больше…
— Тоня, Тонечка… Тоненькая моя…
И вдруг словно бы ниоткуда, из глубины ночной темноты страшно и оглушительно ударил гром. Как это могло быть? В одно мгновение появилась, выросла перед глазами темная гора, которая обрушилась на нее невыносимой тяжестью, вмиг растоптала, смяла, до основания растерла огнистый вечер, этот бездумный праздник чувств, эту молодую пору ее жизни.
Тоненькая…
«Господи, что я, глупая, делаю? Там, в нескольких шагах от меня, спят мои дети, дети того, кто первый выговорил это простое и такое дорогое для меня слово…»
Тоненькая…
Это она — Тоненькая, она, что так легко поддалась внезапно нахлынувшему водовороту, полетела на свет чужих огней?
Нет, немыслимо слышать это слово из уст другого — тогда уже не будет в ее жизни Алексея, не будет и всей ее прежней жизни, всех тех радостей, что словно бы канули в небытие, на деле же всегда жили и живут в памяти ее души, в памяти самых дорогих и необманывающих чувств.
— Что с тобой, Тоня?
Она вырвалась из его рук, села, тяжело дыша, по привычке подняла было руки, чтобы поправить прическу, но только обхватила ладонями лицо, затем со стоном оторвала от щек руки и бессильно уронила их на колени.
И, рывком открыв дверь, ступила ногой на тротуар. Он схватил ее за руку:
— Что с тобой, Тоня? Что, скажи?
— Это нужно объяснять? — с болью, медленно проговорила она. — Я самая последняя дрянь, Андрей, вот кто.
— Ты о муже, о семье? Но все будет хорошо.
— Только тот, у кого нет семьи, может рассуждать с такой легкостью. Извини, Андрей, я просто забылась… Я ощутила прилив любви, я, может, и в самом деле успела полюбить тебя, но при этом просто забыла о самой себе…
— Не понимаю, — сказал он немного сердито, потому что действительно трудно было понять такой мгновенный и резкий перелом в ее настроении.
— Прости, прости меня, — горячо, сквозь слезы проговорила она и, вырвав руку, вышла из машины.
Он догнал ее, спросил с болью и недоумением:
— Скажи, наконец, что случилось? Может, я чем-то испугал тебя, обидел? Что случилось?
Она посмотрела на его молодое, красивое лицо с выражением крайней растерянности и обиды, ощутила чувство острой жалости к нему и постаралась ответить как можно мягче и осторожней:
— Нет, нет, ты ни в чем, абсолютно ни в чем не виноват. Виновата я одна. Мне нельзя было позволять себе всего этого. И тогда, в сквере, и сегодня. Ты совсем, совсем меня не знаешь, Андрей… А теперь выяснилось, что и я не знаю себя… Это все равно ни к чему бы не привело — я уверена… Это — беда… Беда.
— Тоня, милая, поверь…
— Прошу тебя: не говори ничего. Мы сейчас расстанемся, и ты сразу же поедешь домой. Ты должен меня понять, хотя бы в самом главном, хотя бы… Постарайся же меня понять. И счастливо тебе…
Она повернулась и почти бегом пошла от него, он сделал было несколько шагов ей вслед, но вдруг остановился, словно внезапно понял, что между ними не просто несколько метров асфальтированной дорожки, а целая бездна, которая с каждым шагом Антонины становилась все глубже.
Открывая дверь подъезда, Антонина заметила, что в свете фонаря кружится рой то темных, то светлых мотыльков. Но ведь их не должно быть сейчас, в начале декабря…
А это был снег… Пошел первый снег, да такой сильный, дружный, густой. До утра он заметет все улицы, все те дороги, по которым проезжала сегодня Антонина, завтра же ослепит своей необыкновенной белизной и чистотой.