Внешне он выглядел так: черные, до блеска начищенные сапоги, синие галифе, гимнастерка, перетянутая широким кожаным ремнем; он почти никогда не менял этой одежды и только на первомайские праздники приходил к штатских полуботинках, в серых отглаженных брюках и в белой рубашке с закатанными рукавами. И тогда мы видели его крепкие, со вздутыми венами и густой серой шерстью руки. Вообще же лицо его выглядело суровым, даже жестким: резкие складки у носа, прямые губы — невыразительная щель над раздвоенным подбородком, длинный прямой нос, ноздри которого начинали гневно раздуваться, едва появлялась причина для недовольства. Однако еще у него были синие глаза, синие с сероватым отливом, в которых поселилась тоска, и я назвал бы их не глазами, а какими-то двумя синими-синими колодцами, где все время жило горе, и мы знали, что горе это никогда не вычерпается, потому что его постоянно пополняет прошлое.
В войну Николай Иванович был командиром партизанского отряда, очень дерзкого и бесстрашного. Немцы дознались, где живет его семья — жена, мать и две маленькие дочери, схватили их и замучили. После войны Николай Иванович больше не женился, отказался от многих высоких должностей, которые ему предлагали, и, вспомнив свою довоенную профессию, стал директором нашего детдома. Мы и тогда догадывались о причине этого, теперь же, взрослым, я полностью уверен: его потянуло к сиротам такое же сиротство, как и наше.
Да, в синих его глазах мы чаще видели печаль, но временами в их уголках сбегались морщинки, и тогда открывались крепкие белые зубы и на лоб спадала прядь русых с сединой волос — Николай Иванович смеялся. Это было для нас как праздник, и чтоб он наступил, мы готовы были черту рога скрутить, не говоря уже о том, чтобы как следует учить уроки или полоть грядки в огороде подсобного хозяйства.
Я назвал бы его справедливым и добрым и готов сколько угодно повторять это, хотя вряд ли два эти слова, к тому же лежащие на поверхности, нарисуют его образ как педагога. Николай Иванович был для нас верховным судьей. Его мнение решало самые горячие наши споры. «Николай Иванович сказал» — было для нас самым главным приказом, даже если этот приказ передавался через кого-то, потому что мы отлично знали: никто, ни один охальник не решится использовать авторитет Николая Ивановича в каких-то некрасивых целях. И вот что необходимо заметить: говорил он обычно неторопливо и негромко. Говорил умно, с уверенностью, что говорит не напрасно, и эта уверенность передавалась нам, и мы слушали его с тем приподнятым настроением, с каким, наверное, верующие слушали бы самого господа бога.
Он никого не выделял из нас, никого не приближал к себе, лучшим же хватало и его коротких, неторопливо произнесенных слов: «Я доволен, как сегодня работали (учились, вели себя, пели, танцевали и т. д.) следующие воспитанники…» Кто из нас не мечтал попасть в этот список! Да, он был со всеми ровен, и потому лучшие не имели права излишне гордиться, а худшие получали возможность догнать лучших. Не знаю, как укладывается все это в педагогические каноны, однако, может, потому, может, еще почему-то — ну, взять хотя бы его умение выслушать тебя и несколькими словами развеять сомнения, дать совет, — только каждый из нас при любом удобном случае говорил: «Николай Иванович, мне нужно с вами поговорить», на что обычно следовал ответ: «К твоим услугам. Заходи в любое время».
Вот каким был человек, к которому я ехал ранней весной шесть лет тому назад. Я только что уволился с одной северной стройки, где два года работал шофером, а до этого три года служил в армии. Еще раньше, до армии, я два года работал токарем на заводе. Одним словом, я стал истинным патриотом Севера и имел намерение вновь вернуться туда, однако после того, как закончу институт, наберусь знаний, получу солидную специальность. Где-то к последним курсам института собирался я и жениться. Такое мое решение объяснялось неверием в заочное или вечернее обучение, когда человек, вместо того чтоб постигать науки, никак не может оторваться мыслями от неоконченного объекта или несданного отчета. В Поречье же я ехал по той устойчивой привычке, согласно которой каждый бывший воспитанник, прежде чем сделать какой-то важный шаг в жизни, должен посоветоваться, с Николаем Ивановичем. Да и, по правде говоря, затосковал я по этим местам, даже стало сниться по ночам пореченское озеро и песчаные круги на дальнем его берегу, на которых высилась плотная стена сосняка.