Каждый раз мы ехали сюда как в свой родной дом, потому что знали: здесь найдется для нас и кровать в спальне, и место за столом, главное же… главное, что можно сесть рядом с Николаем Ивановичем, заглянуть ему в глаза, в которых от твоего приезда, оттого, что вспомнил, не забыл старого директора, засветится радость, — и пойдут рассказы, расспросы, шутки, добродушное подтрунивание по поводу твоих усов, или модной рубашки — одним словом, вдохнешь ты тогда во всю грудь какие-то чудесные запахи жизни, настоянные на великой человеческой близости, на радости долгожданной встречи, на искренности слов и чувств.
Все это я переживал заранее, стоя в тамбуре с чемоданом в руках и жадно затягиваясь дымом сигареты, и не отрывал взгляда от окна, за которым уже плыли первые пореченские огороды с темным от копоти поездов, слежавшимся снегом и с черными, словно бы распростершимися в каком-то молении о тепле и плодоносности голыми ветками яблонь.
Меня никто не должен был встречать, я это знал, и все же какая-то ниточка тоски остро потянула меня за сердце, когда я увидел, как, не обращая на меня никакого внимания, бегут к вагонам люди, как они обнимаются, шлепают друг друга по плечам, громко и радостно вскрикивают, хохочут…
В воздухе висела колючая ледяная изморось, а возле рыжих вокзальных дверей стояла девушка с непокрытой головой и смотрела куда-то в сторону, не на поезд, нет, однако и так, чтоб видеть его.
«Ну, что стоишь, юная поречанка с прической, взятой взаймы у новенькой соломенной крыши? Подойди ко мне, возьми за руку, усмехнись розовыми устами, скажи: «День добрый, отважный рыцарь дорог! Как долго вас не было! Я успела закончить школу, стать продавщицей в хлебном магазине и все ждала вас, хотя вы так долго не приезжали. Пойдемте же, я покажу вам наш небольшой поселок».
Ага, извини, ты, оказывается, ждала не меня. Широкоплечий парень с рюкзаком на плече — вот кто твой избранник. Ну, не надо, не надо прикидываться перед ним, будто ты оказалась здесь случайно. Видишь же, как он обрадовался, как оживленно говорит тебе что-то с улыбкой на молодом обветренном лице…»
Помахивая чемоданом, я прошел зал ожидания, в котором ничего, казалось, не изменилось и не могло измениться со времен великого потопа, вышел в привокзальный скверик с высокими дуплистыми тополями и, пройдя его, оказался на главной улице Поречья. Сейчас только мощеная дорога отделяла меня от административного здания нашего детского дома. Тут размещались кабинет директора, бухгалтерия, пионерская комната и еще несколько служебных помещений. Спальные корпуса, рабочие комнаты, подсобные участки — все это было на другом конце улицы, там, возле озера. Но вот тут — буквально в нескольких шагах — был Николай Иванович.
Я достал пачку сигарет и заметил, как дрожит в моих пальцах спичка.
По сбитым, вытоптанным ступеням поднимаюсь на кирпичное крыльцо, прохожу в темный гулкий коридор. Нужно миновать двое дверей, повернуть направо, и там — как хорошо я это знаю — будет кабинет директора. Так оно и есть. Я стучу, слышу в ответ «Заходите», толкаю обитую клеенкой дверь и… вижу за столом не Николая Ивановича, а нестарого еще человека в костюме стального цвета, при галстуке — у него круглое приятное лицо, приветливый, доброжелательный взгляд. Стол не тот, что прежде, с крышкой из облупленной фанеры, а другой. Поблескивает коричневым лаком, новый.
Я растерянно спрашиваю:
— Извините… Это кабинет директора?
Тот, за столом, охотно подтверждает, смотрит по-прежнему приветливо, но теперь уже и заинтересованно.
— Да, директора… А вы, если не секрет, по какому вопросу?
— Мне б Николая Ивановича…
— Какого Николая Ивановича? — И спохватывается: — Ах, Калугина…
— Да, Калугина, — радуюсь я, хоть настроение мое уже омрачается какой-то тенью.
— Калугина?.. — не скрывает он удивления. — Вы, как видно, давно не были в наших местах?
— Да, давно, — киваю я, одновременно понимая, что Николай Иванович здесь уже не работает.
Человек встает из-за стола, подходит ко мне, прикладывает ко рту кулак, откашливается. Потом поднимает чистый и опечаленный взгляд:
— Видите ли, какое дело… Ну, раз вы давно здесь не были, то, конечно, не знаете. Калугин умер года три назад. Даже немногим более трех лет… Поскольку я уже работаю…
Он продолжает говорить, кажется, пытается что-то объяснять, в моей же голове, как видно, сдвинулись какие-то центры — и мир утратил привычные очертания, оказался в оболочке, тусклой и тесной…