«Умер… Наверно, шутит… Хотя кто же так шутит?.. Да он и не из таких, этот человек, что стоит передо мной… Как же так — умер? Умер Николай Иванович… И что это значит: умер? Значит, что я никогда уже его не увижу?.. Никогда?..»
Я поставил чемодан, стал шарить по карманам, чтоб достать сигареты и закурить, потому что у меня перехватило дыхание, что-то сжало грудь…
— Обелиск… На каждый праздник… цветы, — выплыли из тумана слова человека в галстуке, и я понял, что говорит он про Николая Ивановича, про то, как чтут здесь память о нем.
Вместе с тем я с горьким разочарованием начинаю понимать, что делать мне здесь больше нечего, и потому беру чемодан и поворачиваюсь к двери.
— А вы не родственником ему будете? — в спину мне спрашивает человек, который, по всему, работает теперь здесь директором.
«Работает на месте Николая Ивановича… Как будто можно занять его место!»
— Родственник. Очень близкий, — бросаю я, уже выходя за дверь.
На вокзале я посмотрел на расписание поездов. До моего было больше двух часов. Я постучал в окошко кассы, но чернявая, крайне сосредоточенная женщина сказала, что билеты продаются за час до прибытия поезда, и мне ничего не оставалось, как прогуляться по поселку, хотя после всего услышанного настроения для прогулки что-то не было. Я знал, что каждый дом, каждое дерево будет напоминать мне о нем, Николае Ивановиче, будет тревожить свежую боль — и я не выдержу, просто возьму и разревусь.
Я вспомнил, что нынешний директор говорил что-то об обелиске. Нужно было бы обязательно сходить к нему. Жаль, что не расспросил, где он. Ну да кто-нибудь скажет.
Я пошел по центральной улице. Все то же, что и раньше. Промтоварный магазин, буфет, булочная, рядом сепараторная. Как всегда, из дверей ее тянуло распаренным теплом, кисловатыми запахами обрата, немытых бидонов. У маленького тесного магазинчика с шикарной вывеской «Гастрономия» стояла подвода. Молодой верзила в белом халате с желтыми пятнами на рукавах и полах поднимал на подводу пустые ящики из-под бутылок. Как и несколько лет назад, его широкие щеки густо заросли черной щетиной. Я даже не мог припомнить случая, когда бы видел его побритым. Раньше мы звали этого дядьку Черный Ёська, Пытались дразнить его, но он спокойно смотрел своими ленивыми навыкате глазами, опираясь растопыренными пальцами о прилавок, словно мы были для него не более чем мухи, которые бились об оконные стекла, и желание чем-то допечь его скоро пропадало.
Сразу за магазином стоял детдомовский особняк, в котором жили воспитатели, — деревянная и низкая хата довольно далеко от дороги, за широкой полосой огорода, на котором техничка тетя Геля сажала картошку. Гонты на крыше изрядно подгнили, из-под них пробивались чистые пучки моха, сейчас темного и мокрого.
Николай Иванович жил не в этом доме, он занимал небольшую комнату на территории детдома, в корпусе, где помещался изолятор. Я хорошо помню ту комнатку с железной кроватью — такою же, как и у нас, застланной простым байковым одеялом, стол со стоиками книг, на двух окнах белые занавески, на подоконнике электроплитка с чайником, а возле дверей фанерный шкаф, табурет с ведром воды и тазик для умывания.
Кто живет сейчас в той комнатке?
Задумавшись, я и не заметил, как прошел церковь, лесопилку и оказался перед деревянной аркой, на которой обмотанными фольгой буквами было написано: «Пореченская школа-интернат». Вот тебе и на.
С ощущением какой-то непонятной обиды, придирчиво оглядывался я по сторонам, и хотелось мне заметить что-то плохое, неухоженное, следы беспорядка, неопрятности — так хотелось мне угодить злорадству, закипавшему в груди и искавшему выхода. Однако дорожки между корпусами были тщательно подметены, посыпаны гравием, который приятно хрустел под ногами, здания, как видно, недавно были покрашены, потому что отливали ровным синим блеском; когда я миновал наш бывший спальный корпус, то поневоле приостановился — на месте конюшни и коровника белел светлыми каменными стенами большой трехэтажный дом. Я увидел бы его и с улицы, если бы не угол старого панского парка, который тянулся до санатория — в него превратилось бывшее имение — и врезался во владения детдома.
На дорожке, которая вела от белого каменного дома, я увидел человека без пальто, в одном костюме и шляпе. Он трусил рысцой, прижав подбородок к левому плечу, и потому казалось, будто собирается бодануть воздух. Какое-то давнее воспоминание пробудилось во мне от этого бодливого бега, от того, как зябко прижимал человек к бокам локти и передергивал высоко поднятыми плечами.