Странная все же это была женщина. Сидела передо мной, подперев голову руками, смотрела и на меня, и в то же время словно бы мимо меня, была и серьезной и шаловливой, и задумчивой и смешливой, и глаза ее то сужались — и тогда поблескивали только два темных огонька, такие жаркие, что казалось, вот-вот обожгут веки, то становились большими-большими, и на лице появлялось какое-то чисто детское удивление, и хотелось в такое мгновение подойти к ней и осторожно дотронуться до коротко остриженных темных волос.
Сколько ей было лет — двадцать, двадцать пять? А может, и больше. В равной степени как и меньше. Красивая она была или нет? Скорее всего красивая. Сейчас я понимаю, что это было каким-то таинственным соединением самых разных черт и нюансов, соединением, которое нельзя ни повторить, ни подделать.
Когда-то в школе я был неподдельно удивлен тем, что графит и алмаз имеют одинаковое химическое строение, иначе говоря, являются разновидностью одного и того же вещества — углерода. Тут, на мой взгляд, природа представила классический образец перехода серости в красоту. Какой-то сдвиг, мелочь, незначительное отступление — и неизменно серый, унылый графит преобразовывается в сверкающий всеми гранями минерал, дитя солнца и света.
— Очень хотелось бы побыть на вашем месте, — мечтательно проговорила Людмила Сергеевна. — Провести машину по труднейшей трассе. Кстати, Степан Владимирович, вы знаете, что Дима уволился, пошел работать в колхоз, возит председателя. Слушайте, — встрепенулась вдруг она, — а почему бы вам не пойти на его место? Правда… А потом мы пригласили бы вас на сбор. Расскажете детям о Севере. О стройках, о людях, которые там живут.
— Он собирается в институт поступать, — сказал Степан.
— Ну и чудесно. — Людмила Сергеевна с каждой минутой все больше загоралась своей идеей. — Это же просто чудесно. У нас и кружок юных техников совсем развалился, потому что инженер, руководитель кружка, приходит только по святым субботам… Степан Владимирович, скажите свое слово. Что вы все молчите?..
Я снисходительно улыбался, считая слова Людмилы Сергеевны очередной сменой настроения. К ее предложению, да и к запальчивости можно было относиться только с юмором.
— Жаль, что у вас директор не уволился, — сказал я, — тогда бы стоило подумать.
— Мне тоже очень жаль, — быстро и серьезно бросила взгляд в мою сторону Людмила Сергеевна. — Жаль, что от нас ушел шофер, а не директор, — внесла она полную ясность.
— Пожалуй, не стоит так выразительно подчеркивать свое отношение к руководству, — сказал Степан. — Насчет же того, чтоб ты поработал у нас шофером — временно, разумеется, — мысль удачная. Тебе же все равно готовиться к экзаменам. А у нас на машине работа — не бей лежачего. Неудивительно, что Димка сбежал. Парень молодой, ему бы двигаться, нестись на всех парах, а он киснет… Обмозгуй.
Напоминание об экзаменах и в самом деле заставило меня с большим вниманием отнестись к столь неожиданному предложению. На стройке я, разумеется, готовился, но нужно было бить без промаха, потому что время поджимало. Да, в конце концов, не все ли равно, где приземлиться на время?
— Ну, что вы думаете, — едва не сердито наседала на меня Людмила Сергеевна, — соглашайтесь — и все. От души советую.
— Почти уговорили, — начал отступать я, — только где жить?
— Нашел проблему… — Стенка вскинул вверх руку, определяя, как видно, этим движением мелочность моих забот. — Будем жить вдвоем. Думаю, ты не потерял чувства миролюбия, которое так старательно прививалось тебе в наших краях. У меня отдельная комната. Поставим раскладушку. Ну да все равно: что бы ты ни решил, ночевать сегодня пойдешь ко мне…
…Так и случилось, что я начал работать в Пореченской школе-интернате, бывшем нашем детдоме. Правда, договориться с директором оказалось не так-то просто — я таки догадался тогда, что тот человек в костюме стального цвета и есть директор. Фамилия его была Павлович. Павлович Василь Романович. Так вот Павлович сказал, что уже подобрал шофера, но Степан выдал такую жаркую речь относительно прав и преимуществ бывших воспитанников детдома, что директор вынужден был согласиться.