— Приплюсуй к моему счету, — сказал он буфетчице.
Я запротестовал, но он возмущенно повернулся ко мне:
— Нам вместе работать. И если будем считать копейки, до чего дойдем? Когда-нибудь при случае и ты покормишь меня в дороге.
Упираться дальше не было смысла, к тому же упреки в мелочности или жадности очень неприятно действуют на меня, поскольку, по моим понятиям, эти черты — худшие в человеке.
На легком подносе мне подали еду, и я пристроился неподалеку от буфета.
Валентина куда-то отлучилась, затем принесла два внушительных пакета, которые положила на прилавок перед Павловичем.
Сейчас лицо ее стало почему-то грустным, озабоченно-горестным, и острые уголки губ опустились книзу. Она даже как-то вмиг постарела, потому что между сведенных бровей пролегла глубокая складка. Глубоко, по-бабьи вздохнув, она стала говорить Павловичу:
— Тяжело мне, Романович, очень тяжело. Ну, скажите, разве мало людей так же поступают — и все обходится у них по-хорошему. Хотелось ведь и мне как-то наладить жизнь, думала, так будет лучше для ребенка, если отдам в интернат. И вот что получилось. Хуже, чем чужая. Говорит со мной, а сама глаза отводит в сторону, не хочет на меня смотреть… Что я ей такого сделала?
Она вдруг постучала по стойке косточками стиснутых в кулак пальцев.
— Я знаю, кто тут воду мутит, знаю. Это она, ваша деликатная барышня. От дочери, когда говорю с нею, только и слышу: Людмила Сергеевна думает так, Людмила Сергеевна говорит вот что… Да и сама вижу, приходит эта чистюля — в мою сторону даже не взглянет, будто я и не человек вовсе.
Я стал с заинтересованностью прислушиваться: каким образом связана с этой женщиной Людмила Сергеевна? И что это, в самом деле, за дочь, которая не хочет смотреть на собственную мать?
— Ты успокойся, Валентина, — сказал Павлович, и по тону его можно было понять, что он уже не впервые говорит эти слова; не новыми они, похоже, были и для Валентины. — Вот скоро лето, каникулы, возьмешь дочку к себе, и все образуется. Если и возникло между вами какое-то недоразумение, то нужно действовать осторожно, потихоньку, Все будет хорошо, вот увидишь.
Из-за печи поднялся мужчина в распахнутом ватнике, с растрепанными волосами, беспорядочно спадавшими ему на лоб, и, держа в руках три пустые пивные кружки, направился к стойке.
— Добрый день, товарищ директор, — поздоровался он с Павловичем и поставил кружки на стойку. — Нацеди, миленькая, еще. Славное пиво. Уж не сама ли варила? Такое же сладкое, как твои губы.
— Будто пробовал, — невесело усмехнулась Валентина.
— Нет, нет, миленькая, зачем брать грех на душу? Но если бы представился случай — не отказался бы, вот ей-богу, не отказался бы.
Мужчина подмигнул Павловичу, тот торопливо подхватил свертки и, сказав, что подождет меня в машине, пошел к выходу.
Я допивал горячий, бледно-розового цвета кисель, искоса поглядывая, как медовая струя из крана мягко падает в кружку и закипает там белой пеной.
— Не забывайте же нас, заходите, — радушно пригласила Валентина на прощание, лукаво, с каким-то обещанием глядя на меня.
Павлович сказал в машине:
— План сегодня такой: сейчас на минутку заедем ко мне — это на окраине, возле сосняка, я покажу тебе дорогу, потом — в район… Дел очень много.
С самого утра над землей величаво, неподвижно висели синеватые, с белесыми промоинами тучи. Но сейчас, к полудню, не выдержав натиска солнечных лучей, они расступились — и все вокруг залило ярким светом. Его словно ждали небольшие лужицы на прихваченной морозцем дороге, которые сразу же превратились в осколки разбитого зеркала, игриво засверкали, запрыгали перед машиной. Его ждал белый петух на огороде, который хлопал крыльями, а потом, выгнув грудь, выдал такое радостное кукареканье, что куры встревоженно завертели головами: не проспали ли час кормления.
Ждал его и я. На душе почему-то сразу стало так радостно и празднично, словно за очередным поворотом кто-то встретит меня с охапкой цветов и скажет: «Хороший ты человек, Генка, вот и получай за это».
— Следующий дом. Там и притормози, — попросил Павлович.
«Дом» — это он очень скромно назвал огромный, с белыми, разукрашенными резьбой ставнями особняк, на янтарных стенах которого застыли капли смолы. Сквозь чисто вымытые стекла просвечивало тонкое плетение тюлевых занавесок.
— Ничего себе шалаш? — не скрывая гордости, спросил Павлович.
— Да у вас тут целое имение: сад вон какой, огород…