— Ну, за твой приезд, — сказал Тульба и большими глотками осушил свой стакан. Я тоже выпил и теперь с наслаждением жевал колбасу с тмином. Тульба не закусывал.
— Как вы живете, Михаил Васильевич? — спросил я. — Слышал, бросили музыку и подались в начальство?
Тульба страдальчески махнул рукой:
— Чего я тебе не пожелаю, Генка, так это моей жизни. Потому что ты парень хороший, во всяком случае раньше был таким. Вот кому пожелаю — Павловичу! Хотя, холера ясная, его уже с места не сдвинешь. Уцепился за Поречье. Видел, наверно, какой дворец отгрохал. «Наш труд педагогический ценится…» — передразнил он Павловича.
— Откуда он взялся, этот Павлович?
— Да из района. Был инспектором, потом присмотрел теплое местечко. И надо ж чтоб как раз после Калугина… Вот, Генка, давай за Калугина…
Он снова налил, и мы выпили.
— Эх, Калугин, светлый человек…
Тульба достал измятую пачку «Беломора», вытащил сломанную папиросу. Она оказалась к тому же последней. Я дал ему сигарету.
— Возле Калугина и я был человеком… Ты же не знаешь всей моей истории… Ну, воевал вместе с Калугиным… Любил слушать покойный, как я пою. После войны, говорил, обязательно в консерваторию… И настоял. Письма писал и в конце концов заставил… Я же, негодник, там не удержался…
Тульба вдруг осекся, сделав это лишнее признание, испытующе посмотрел на меня.
— Ну понимаешь, я это только тебе говорю, потому что ты человек надежный.
Я успокоил его, сказав, что не маленький и отлично понимаю что к чему.
Тульба вертел в руке пустой стакан, сосредоточенно разглядывая его. Потом наконец поставил на стол и наклонился ко мне:
— Значит, так — Калугин. Это, брат, великой силы был человек. Силы и такта… Вот ты говоришь — в начальство я вышел. Правильно, вышел. Но ты спроси, когда мне лучше жилось — раньше или сейчас? Когда я лучше себя чувствовал? Никакого сравнения! С Калугиным я добро делал, а сейчас служу. Ну, известно, жена больная, — она и раньше особым здоровьем не отличалась. Ну, пью, так и раньше не отказывался при случае. Но заметь: при случае!
Я еще никогда не видел Тульбу в таком угнетенном состоянии — то, что он и не думал сейчас шутить, делало его каким-то новым, незнакомым мне человеком. Неужели он и в самом деле так изменился или же просто я не знал его раньше, вернее, видел только с одной стороны? Разве что сказывается действие алкоголя. Хотя внешне опять-таки это было совсем незаметно, да и про его способности в этой области ходили целые легенды — сколько ни выпьет, никогда-де не напивается.
С этих мыслей о Тульбе я незаметно перешел к собственным ощущениям. Вообще я тоже не из слабаков, но сейчас, наверно, оттого, что был голоден, в голове слегка шумело, вещи утратили четкие очертания, появилось некое вдохновенное желание делать добро, подсказывавшее, будто на свете не существует проблем, которых нельзя было бы разрешить. Центром же всех сложностей мира, объектом моего желания сделать доброе дело был сейчас Тульба — этот неприкаянный человек, который уныло сидел напротив меня, тоскливо уставившись глазами в зеленый кафель печи.
— Михаил Васильевич, извините, — сказал я, — но зачем вы пьете?
— А? — Он очнулся от задумчивости, не отвечая, стал разливать по стаканам вино, поднял свой стакан. — Вот видишь, — сказал он, — в этой посудине вино, болгарское вино «Гамза», дешевый и неплохой напиток, если не быть слишком придирчивым. Так вот я выпиваю вино — и получаю новые ощущения. Чудесные ощущения, скажу тебе, — легкость мысли, взлет чувств, раскованность, свободу. С огромной симпатией начинаю смотреть на мир. Радуюсь жизни. Забываю, что пять лет не встает с постели жена, что приходится угождать дураку директору, что работа не приносит никакого удовлетворения…
Он сделал большой глоток, прислушался к чему-то внутри себя, облизал губы, хмыкнул носом и снова наклонился всем туловищем ко мне:
— Не пытайся, мальчик, говорить мне о том, что я сам прекрасно знаю. Правильно, я убегаю, таким манером от жизни, убегаю от всех ее сложностей — от жены, которая сейчас ждет меня; от Павловича, который мирится со мной только потому, что и сам грешен, и потому, что выгоден ему; от работы, которую я знаю и могу делать так, что комар носа не подточит, но которой не отдаю ни капельки души. Иными словами — словами фронта, словами борьбы — я дезертирую в тот момент, когда мне как раз и нужно было бы собрать силы для решительного прыжка.