— Для прыжка — куда?
— Куда? Будь добр, дай сигарету… Куда? Когда-то я знал это очень хорошо. Да и теперь знаю… Только стал дезертиром…
— И все же: куда нужно сделать прыжок? — Этот вопрос сейчас очень меня интересовал.
— Прыжок? — Я видел, каким возбужденным выглядел сейчас Тульба. Зрачки его глаз лихорадочно бегали по моему лицу, словно не зная, за что ухватиться, однако ничего не находили и начинали метаться еще сильнее. — Нет, не один прыжок, а сто, двести прыжков, шагов. Нужно идти, бежать, ползти, покуда есть силы. Хотя нет, ползти не нужно. Нужно идти, пусть шатаясь, но идти.
— Куда?
— К самому себе. К тому, каким ты задуман в идеале, без поправок на пошлость, на хлюпкость, на слабость, на обстоятельства. К себе — Красивому, Благородному, каким ты должен был стать, обязан был стать.
— И почему же не стали?
— Я уже сказал. Потому что дезертировал. Убежал от предназначенной тебе чудесной судьбы, да, судьба каждому предназначена чудесная, тут ты даже не спорь, убежал к темным призракам, к смердючим жупелам, трухлявым смердючим жупелам, вокруг которых так сладко курится фимиам.
— Знаете, Михаил Васильевич, мне тут не все понятно, — признался я. — Слишком все это мудрено.
— Мудрено? — Тульба старательно разминал в пальцах хлебный мякиш, предавшись каким-то своим потаенным мыслям. — Мудрость, брат, — продолжал он, — приходит с годами, как своего рода компенсация за растраченные силы, здоровье, молодость, прекрасные иллюзии. Вот как следует рассматривать мудрость, и если она есть, утешаться осознанием этого факта. Но случается и так, что силы растрачены, здоровье, радостное восприятие мира исчезает, но мудрости тоже нет: то ли запоздала, то ли не было где ей угнездиться — что ждет человека тогда?
Кто-то дотронулся до моего плеча. Я оглянулся. Парень, сидевший за моей спиной, откинулся назад вместе со стулом и, держа во рту сигарету, просил у меня прикурить, чиркая воображаемой спичкой по воображаемому коробку. Я дал ему спички.
— Что, Васька, вместо закуски язык съел? — бросил ему Тульба.
Васька прикурил, отдал мне коробок и снова ничего не сказал, только моргнул осоловелыми глазами.
— Готов, — сказал Тульба. — Когда-то у меня учился. Шалопутный был парень. Сейчас работает на станции грузчиком… Ну, давай прикончим этот святой дар солнечной Болгарии!
Он разлил остатки вина по стаканам, причем, хоть и налил по самые края, в бутылке еще оставалось с полстакана.
— Валя! — позвал он. — Иди выпей с нами! Слышишь, иди!
Народа уже было мало, поэтому Валя сидела, опершись локтем о прилавок, и грустно посматривала в окно.
На голос Тульбы она, однако, отозвалась охотно, тут же поднялась и подошла к нам.
Легко и приятно расплывался табачный дым, тускло и уютно отсвечивал зеленый кафель печи, и меня потянуло к этой женщине, которой, как видно, нравился и я.
— Это же говорят, будто вы тут раньше жили? — сказала она мне, держа в руках стакан. — Жаль, что не могли увидеть меня в то время. Или, еще лучше, если бы мне сейчас те годы…
— Ну и что? — сказал Тульба. — Ты бы перевернула земной шар?
— Зачем мне тот земной шар, — сказала Валя. — Я б только вот этого парня завлекла. Вполне бы хватило.
Она лукаво рассмеялась.
— Вы это уже с полным успехом совершили, — сказал я, однако какая-то тяжесть придавила мне ногу, и я посмотрел на Тульбу. Он хмыкнул и отодвинулся от стола.
— Спасибо, Валя, за гостеприимство. Сто лет тебе жить и оставаться такой же красавицей. Пора домой. Проводи меня немного, Генка.
— Я вернусь, — сказал я Вале и пошел за Тульбой.
На небе стояла полная луна, и видно было каждую цифру на часах, которые показывали без четверти одиннадцать.
Тульба довольно сердито посмотрел на меня:
— Не дури, парень! На кой бес она тебе нужна, эта Валя?..
— А чем же она вам не подходит?
— Ты ведь ничего не знаешь, брат. Валя — черт в юбке. С ней уже не один мужик беды набрался, хоть она и всего два года живет в Поречье. Замуж хочет выйти…
— Слушайте, Михаил Васильевич, а что у нее за история с дочкой? — вспомнил я утренний разговор.
— Вот — и это тоже. Отдала она дочку лет пять назад в интернат. Не в наш, в другой. Его потом объединили с нашим и всех детей перевезли сюда. Валя же все мужа себе искала. Перебрала с десяток, но ни на одном не остановилась. Тогда и вспомнила про дочку. Материнские, видишь ли, чувства пробудились, холера ясная! Перевелась сюда, в этот самый буфет, чтоб быть ближе к девочке. А потом и совсем решила забрать ее из интерната. Да девчонка заупрямилась. Как видно, дала себя знать прежняя жизнь у матери: ни за что не хочет. Ей уже шестнадцатый год. Она в группе Людмилы Сергеевны. Учится в девятом классе. Очень хорошая девчонка, неглупая, рассудительная. Не то что мать. Ну, Валентина и стала искать виноватых… А кто ж им может быть, кроме воспитательницы? И взъелась на Людмилу.