Я вставал ровно в шесть часов, делал во дворе зарядку. Подпоясавшись полотенцем, обливался холодной водой, от которой перехватывало дыхание, потом до остервенения растирался полотенцем, до тех пор, пока не становилась пунцово-красной кожа и не растекалось во всем теле приятное тепло.
Потом садился за учебники, какой-то час занимался. Вскоре просыпался и Степан. Он говорил мне «гутен морген», «гуд монинг», «бонжур»или «доброе утро» без всякой последовательности, однако за границы этих слов не выходил. Затем задавал вопрос самому себе: «Не ждут ли нас, граф, великие дела?» Выбегал во двор в одних трусах и тапочках, ежился от холода и резко, упорно махал руками. Я выходил на крыльцо покурить, наблюдал за гимнастическими упражнениями Степана и все не мог привыкнуть к несоответствию его юношеского мускулистого тела и лысой, наголо обритой головы. Время от времени Степан подмигивал мне своим синим глазом и показывал в усмешке ровные белые зубы.
— Почему ты не женишься, Степан? — спрашивал я.
— Найти жену — это решить уравнение с миллионом неизвестных, и все же в итоге ты снова получаешь все то же неизвестное, — отвечал он.
Я вспоминал слова Тульбы о том, что Степан подходит к жизни с точки зрения математического анализа, и думал, что Тульба излишне прямолинейно охарактеризовал его. Он был сложный человек, Степан. Юмором и болтовней прикрывал, прятал свою внутреннюю жизнь. Я знал, что он готовится в аспирантуру, много читает и делает в толстой тетради с черной обложкой одному ему известные выписки. Он до конца предан математике, но интересуется и философией, в частности, в данное время его увлекали социалисты-утописты, а нередко случалось, что, вернувшись домой, я заставал его перед проигрывателем, на котором была поставлена пластинка с Девятой симфонией Бетховена. Тогда он весь вечер был молчаливый или же натягивал на голову шляпу и отправлялся бродить по дорожкам парка санатория.
Степан делал зарядку, я же снова садился за учебники и еще с час старательно грыз гранит науки, поскольку кончил школу давненько и многое было для меня совсем как новое.
Потом я шел в столовую интерната и завтракал совсем один в огромном зале, поскольку дети к этому времени уже занимались своими школьными делами.
В подсобном хозяйстве начался сев, и работы мне прибавилось. Я возил удобрения, семена, кроме того, приходилось доставлять продукты, ездить с директором или завхозом в райцентр, и вообще быть всегда на подхвате. Так что на подобной работе совсем некогда было бить баклуши, как обещал мне некогда Степан. Но я всегда держал при себе книжку и, как только выпадала свободная минута, успевал кое-что просмотреть.
С Павловичем отношения у меня складывались нормальные. Он не слишком-то командовал, чего я, кстати, не выношу и, наверно, ради того, чтоб избегать стычек с начальством, всегда добросовестно отношусь к своим обязанностям. Мне нравилась в Павловиче хозяйственная жилка. Он легко мог договориться и с маляром, и с заведующим базой: к каждому у него был свой подход, свое слово, и я не помню, чтоб ехал откуда-нибудь с незагруженной машиной или не с тем, за чем мы отправлялись.
Правда, не раз я подъезжал к дому директора на окраине Поречья, утопающей в густом сосняке: то подвозил семенного картофеля, то телячью ногу, то отвозил к буфету жену Павловича — там, как вскоре стало мне ясно, проводились какие-то тайные торговые операции, хотя ничего более подробного, кроме догадок о том, что вершатся они по принципу: ты мне, я — тебе, не знал.
Вот так ездил я по Поречью и его окрестностям, пылил посреди бескрайнего бархата зазеленевших полей, разгонял по деревням кур да мчался наперегонки с собаками, которые с приглушенным лаем неслись какое-то время возле самых колес, потом же, не выдержав гонки, виновато трусили назад — я видел их в боковое стекло и глумливо над ними посмеивался.
Я работал, учился, совсем не ходил на танцы и только изредка — в кино, так и текла жизнь, пока не наступило утро шестнадцатого апреля, когда я сидел в кабинете, ожидая Павловича, и бездумно смотрел перед собой; тогда-то я и увидел вдруг на тропинке, что вела к трехэтажному корпусу, женщину в бежевом платье, с короткой прической, женщину, которая легкой, красивой походкой шла ко мне, и я поневоле залюбовался ее стройными ногами, ее изящной фигурой и вдруг услышал, как тревожно забилось у меня сердце.
Этой женщиной была Людмила Сергеевна, и когда она подошла к машине, я уже знал, что отныне мне может быть и тяжело и радостно и что все это теперь зависит только от нее одной.