Кто знает, почему это случилось именно в тот день, а не тогда, когда она, весело улыбаясь, пробегала мимо меня, бросая на ходу: «Как вы себя чувствуете?» — или: «Как вам у нас нравится?» — вопросы, на которые не ждут ответа, вопросы учтивости и доброжелательности, в ответ на которые я бормотал что-то невнятное.
Не помню, что она говорила мне, когда я вылез из машины и встал: руки в карманах джинсов, ковбойка на груди распахнута — встал и словно увидел себя со стороны, себя, шофера, который читает учебники для средней школы, и ее, утонченную, интеллигентную, которая знает, кто такая Цирцея, и тогда первая боль тронула мое сердце.
Я наконец понял, что она пришла пригласить меня на диспут «В жизни всегда есть место подвигу» и что я должен хоть что-то ответить ей.
Я стал отнекиваться, поскольку очень боялся опозориться, она же сказала, что дети у нее очень и очень добрые и нужно только припомнить несколько случаев из жизни покорителей Севера, где во всю силу проявился мужественный характер советского человека, и я не смог отказать ее серьезным, жарким глазам с такими длинными и густыми ресницами.
До диспута было больше недели, а я все думал, о чем же мне рассказать, чтоб хотя бы просто не сбиться, не ляпнуть какую-то нелепость. Попытался даже записать будущее свое выступление, но все равно нервничал и волновался, пока не вспомнил про Веньку Пикарова, бульдозериста, который провалился под лед, а потом выплыл, и еще несколько раз, уже по своей охоте, нырял, чтоб зацепить буксирный трос, и согласился пойти в больницу только после того, как бульдозер вытащили на берег трактором.
Разумеется, решил я рассказать и о том, как Венька учился в вечерней школе, и каким сознательным был дружинником, и как выполнял каждый день по полторы нормы. Когда ж Венькин портрет поместили в газете и ему дали премию, он сказал: «Вот хоть выпьем на дармовщинку».
О ресторане я, конечно, опущу, что ж касается Веньки, то его разрисую самыми яркими красками.
Примерно так я и выступил. Говорил я неплохо, сначала волновался, но потом это прошло, и я сделал даже несколько шутливых замечаний, рассказывая о борьбе Веньки с нарушителями общественного порядка, — и дети смеялись, улыбалась также и Людмила Сергеевна. Потом, разгоряченный выступлением, я все никак не мог сосредоточиться и невнимательно слушал учеников, стихи же, которые читала тоненькая девочка в школьной форме, даже не дошли до моего сознания. А между тем разгорелся спор. Я обратил внимание на длинного худощавого парня, который говорил баском и излишне жестикулировал руками.
— Все дело в том, — говорил парнишка, — что для подвига необходимы подходящие условия. Какой это подвиг — хорошо учиться или там хорошо работать? Так и должно быть. Подвиг — что-то необычное. Матросов тоже не был отличником. Или вот: почему никто из нас не совершил подвиг? Ну, хотя бы потушил пожар или спас утопающего — ведь почти каждый в интернате умеет плавать?
Все засмеялись, парень же слегка смутился, однако тут же еще с большим пылом принялся доказывать свое.
— Ну, может, я не так сказал. Но я про то, что Саша Чекалин стал героем в нашем возрасте, и, может, кто-нибудь из нас на его месте был бы не хуже.
— На себя намекает, — послышалось откуда-то с задней парты.
— А хоть бы и на себя! — решительно махнул рукой парень. — Мой отец дошел до Берлина, имеет два ордена Славы. В Берлине он брал рейхстаг и нес флаг части. Если б не ранило, может, стоял бы рядом с Кантарией… Так что…
— Все ясно, — перебил его светловолосый мальчик с оспинками на лице, — садись. Мы поняли, что хотел сказать Ходынский: пока он еще не совершил подвиг, но первый подходящий случай — и он герой.
Диспуту, наверно, не было бы конца, если б не прозвенел звонок, звавший обитателей интерната на ужин.
Почти часа три бродил я по Поречью, пока отважился наконец подойти к интернатской арке и стал высматривать свое счастье.
Она шла одна, потому что остальные воспитатели, наверно, разошлись часом раньше.
— Я вас жду, — сказал я, когда она приблизилась. — Я вас жду, чтобы спросить у вас, есть ли место подвигу в жизни или нет, и в чем он, этот подвиг, заключается.
— Значит, диспут не удался, — сказала она, — раз вы не вынесли с него никаких мыслей.
— Нет, диспут был чудесный, потому мне и хочется еще поговорить о нем. Вот я и прошу вас высказать собственное мнение.
— По правде говоря, мне трудно это сделать. Тему предложили сами дети…
Как приятно было слышать легкое цоканье ее каблучков, видеть, как уверенно, немного вразлет ставит она ногу.
— И все же прошу вас…