— Ну что ж, поздравляю, — сказал Степан, позевывая. — Второй час, пора спать. Спокойного сна, — и отвернулся к стене.
Я неохотно направился к своей раскладушке.
На следующее утро я был в интернате, наверное, раньше на целый час, чтоб убедиться в том, что вчерашнее — не прекрасный сон, и нашел Людмилу. Она сидела в столовой, потому что как раз завтракала ее группа, увидела меня через окно, взволнованно схватилась за края косынки, повязанной вокруг шеи, потом улыбнулась и незаметно показала мне язык.
Тогда я поверил, что вчера в самом деле где-то упала звезда и мне посчастливилось именно в это мгновение загадать чудесное желание — и это желание осуществилось.
Я пошел в гараж, взял помпу и так надул шины, что они стали будто каменные. Потом спустил лишний воздух и вывел машину во двор.
Ожидая Павловича, я попробовал читать книгу, но ничего не мог понять, поэтому просто лег на баранку и стал смотреть на синеватую поверхность озера, ребристую от волн, затем принялся следить за воробьями, которые никак не могли поделить соломинку, подрались, а потом прибежал мальчик, вспугнул их, и соломинка ничьей осталась лежать на земле. Встрепенулся я от стука в боковое стекло. На подножку взбирался Коля Ветрин. Лицо его успело загореть, и только лоб под косым чубчиком оставался таким же белым.
— Дядя Гена, откройте.
Снаружи на машине не было ручки. Я открыл. Он сел рядом со мной и достал из кармана два больших зеленых огурца.
— Вот это вам.
— Откуда они у тебя?
— Из теплицы. Там сейчас Загривок их собирает, так я незаметно забежал.
— Нехорошо это, Коля, красть, — сказал я, однако взял один огурец, потер о штанину брюк и начал есть.
— Что нехорошо… Загривок вон сколько их крадет.
— Не болтай черт знает что.
— Не верите? Сейчас он сюда принесет мешок.
— Ну ладно, может, и так… Ты лучше скажи, как учишься? Да бери другой огурец, ешь тоже.
— Я уже два съел, — сказал Коля, но принялся и за этот.
— Почему про учебу молчишь?
— Двоек нет.
— Хорошо тебе здесь, Коля?
— Так себе. Уже привык. Хорошо было, когда у нас была воспитательницей Людмила Сергеевна.
— Почему же?
— Она не такая, как все. Не злая.
— А все остальные злые?
— Нет, не все. Директор злой.
— Тебе так кажется…
— Да, кажется… Как начнет крутить ухо, так взвоешь.
— Разве крутил?
— А то нет? Сто раз…
— Значит, нужно хорошо себя вести, учиться…
— Я вот, как вы, только подойдут годы, шофером стану. Сколько вы классов кончили?
— Десять.
— Десять? И не обманываете?
— Нет.
— А дядя Дима восемь. Мне еще три года осталось. Ой, Загривок идет! — оглянувшись, ойкнул он и пулей выскочил из кабинки.
Пришел Терентьевич и сказал, чтоб я подъехал к теплице, что и было сделано. Он закинул в кузов мешок огурцов и велел ехать к буфету.
— Огурцы хорошо уродились в этом году в теплице, качество — отличное. Вот и сдаем остатки в буфет.
Краснощекий, дородный, он, кажется, весь был налит здоровьем, наш завхоз. Говорил со мной, не поворачивая лица, но я видел, как суетливо бегали его глазки.
Буфет был закрыт. «Санитарный день», — извещала бумажка, написанная красным карандашом, на двери.
— Заезжай во двор, — сказал Терентьевич, и я крутанул баранку влево.
Через черный ход мы зашли в помещение. Терентьевич сбросил мешок с огурцами в кухне. Там никого не было.
— Есть тут кто живой? — крикнул Терентьевич, направляясь в зал.
— Есть, есть, — отозвалась Валя.
Она сидела за столиком, в голубом в белую полоску платье, которое по плечи открывало ее полные красивые руки. И вообще без халата она была какая-то домашняя, свойская, окутанная загадочной дымкой женской привлекательности. Казалось, она только и создана для того, чтоб быть ласковой женой и матерью, заботливой хозяйкой в доме.
Сейчас перед ней лежали счеты и груда бумажек с какими-то колонками цифр.
Она невидящим взглядом посмотрела на нас.
— Подождите минутку. Я сейчас.
Терентьевич сел и стал безотчетно постукивать по столу короткими толстыми пальцами, я же вышел из столовой на улицу и стал слоняться взад-вперед, сбивая с тротуара камешки и с волнением припоминая самые незначительные подробности вчерашнего вечера.
Из-за поворота выскочил куцый запыленный «козел», прогремел колесами по мостовой и остановился возле меня. Из машины, кряхтя, выбрался низенький полный мужчина в черной рубашке с расстегнутым воротником, из которого проглядывала красная загорелая шея. Я узнал председателя местного колхоза Федора Аверьяновича Сушкевича. Председательствовал он, наверно, уже лет двадцать, руководил хорошо, поскольку колхоз считался лучшим в районе, поэтому в Поречье Сушкевич был, считай, уважаемым и влиятельным человеком.